Книга Крымский перелом, страница 144 – Эдуард Тен

В той истории, которую я помнил, Одесса была гораздо уязвимее. Теперь же город встретил врага во всеоружии. Десять береговых батарей, тридцать пять орудий, полевые пушки в капонирах — всё это заставило союзников держаться на почтительном расстоянии. Не желая рисковать, они предпочли убраться восвояси и взяли курс на крымские берега.

Восемьдесят нижних чинов и два офицера — такова была цена отражённой атаки. Я невольно подумал о том прапорщике-артиллеристе, чей подвиг в той, прежней истории, прогремел на всю Россию. Фамилии я, к сожалению, не помню. Да и неважно: теперь героем стал каждый, кто стоял у орудий и не дрогнул под огнём. Массовый героизм, без пафоса и громких слов, — вот что действительно спасло Одессу в тот день.

Пятнадцатого мая я наконец добрался до Севастополя. Адмиралы Корнилов и Нахимов, встретившие меня в штабе флота, выглядели так, будто с их плеч свалилась огромная тяжесть. Я не стал гадать, чем вызвано их облегчение, — скоро всё выяснится само.

На следующий день мы собрались в штабе флота в расширенном составе. Я выслушал обстоятельные доклады начальников всех основных служб и, надо признать, остался доволен: дисциплина, снабжение, состояние береговых укреплений — всё было на уровне, которого я от севастопольцев и ожидал. Когда совещание завершилось, я попросил Корнилова, Нахимова, Новосельцева и Истомина задержаться.

— Владимир Алексеевич, — начал я, глядя прямо в глаза Корнилову, — объясните мне, ради Бога: почему наш флот словно скован по рукам и ногам? Англичане и французы бороздят Чёрное море, как у себя дома, хватают наши суда одно за другим, а мы что? Где Черноморский флот, господа? Где ваша хваленая выучка и морская отвага?

Адмиралы молчали, глядя в пол. Тишина затягивалась, и в ней мне слышалось смущение, даже стыд.

— Ваше сиятельство, — наконец подал голос Корнилов, и голос его звучал глухо, — после Синопской победы мы заплатили за неё дорогую цену. Все корабли, участвовавшие в бою, требуют ремонта. Четыре — в таком состоянии, что о выходе в море не может быть и речи. А противник, между тем, имеет более ста десяти вымпелов, и две трети из них паровые. Светлейший князь Меншиков, оценив угрозу, приказал затопить четыре самых повреждённых корабля у входа в бухту, чтобы загородить фарватер.

— Затопить — это крайняя мера, и в ней есть резон, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но, позвольте, у вас же остались паровые суда. Почему они не патрулируют побережье? Почему не охотятся за мелкими группами и отдельными кораблями неприятеля? Боитесь? Или просто не знаете, как воевать в новых условиях?

Я сказал это намеренно жёстко — почти грубо. Я знал: задеть самолюбие этих людей — единственный способ вывести их из оцепенения. Они должны были рассердиться, вскипеть, вспомнить, что они — русские адмиралы, а не перепуганные чиновники, ожидающие неминуемой гибели.

— Ваше сиятельство! — Нахимов резко выпрямился, и глаза его вспыхнули. — Ваши слова оскорбительны для нас. Вся та симпатия, которую мы к вам питаем, не может служить оправданием для подобных высказываний.

— Вот сейчас я узнаю прежнего Нахимова, — ответил я, тут же сбавляя тон и улыбнувшись примирительно. — Простите, Павел Степанович, не хотел вас задеть. Но тогда объясните мне: чем вызвана ваша пассивность? Вы ли не гроза турок, вы ли не побеждали при Синопе?