Книга Крымский перелом, страница 104 – Эдуард Тен

Зоя сидела в гостиной и думала о разговоре с князем. В голове всё ещё звучали его слова — тёплые, но такие горькие. Она уже почти привыкла к этой боли, но каждый раз, когда он приходил, она возвращалась с новой силой.

Из комнаты выбежала Надя, взобралась к ней на колени и обняла за шею. От девочки пахло свежей выпечкой и чем-то уютным, домашним. Зоя прижала её к себе и погладила по голове.

— Скажи, Наденька, — тихо спросила она, — ты видишь Петра Алексеевича?

Надя помотала головой.

— Нет, мамочка. Он другой. Не такой, как все.

Внимательно посмотрев на дочь, Зоя почувствовала, как внутри поднимается странное спокойствие. Надя видела людей насквозь, и если она не видит князя — значит, он действительно был необычным. Может быть, даже слишком.

— Наденька, ты помнишь, что ты не должна никому говорить о том, что ты особенная? — тихо сказала Зоя.

— Да, мамочка, — ответила Надя, поднимая на неё свои большие, серые глаза.

— Только Пётр Алексеевич знает, что мы особенные, — продолжила Надя.

— Я знаю, — кивнула Зоя. — Ему можно верить. Если с нами что-то случится, он всегда поможет, помни об этом.

— А дядя Николай? — вдруг спросила Надя. — Я вижу, он очень любит тебя.

Зоя улыбнулась, и в этой улыбке смешались тепло и грусть. Она обняла дочь крепче и закрыла глаза. В комнате было тихо и в этой тишине Зоя чувствовала, что, несмотря ни на что, она не одна. У неё есть Надя, есть Надежда.

Петербург. Аналитической центр СИБ.

Обстоятельный доклад барона Штокса изрядно расстроил меня. В моём кабинете, в стенах аналитического центра, его начальник, Седов, пристально наблюдавший за моей реакцией, осторожно нарушил молчание:

— Пётр Алексеевич, поведение князя Меньшикова — не что иное, как прямая установка императора на грубое обострение. Разумеется, сам князь никогда бы не решился на подобную бестактность без высочайшего соизволения. Дозволение, данное свыше, развязало ему руки. Этим демаршем он поставил султана перед жёстким выбором: ради сохранения лица тому волей-неволей придётся идти на крайние меры. К тому же намерение его величества ввести войска в Валахию и Молдавию вызовет в Вене не просто тревогу, а настоящее возбуждение. И пусть император провозглашает благородные цели этой миссии, нам это обойдётся в огромные и, что самое горькое, совершенно бесплодные траты.

Седов не сводил с меня внимательного взгляда, стараясь уловить малейшую перемену в моём лице. Я же продолжал хранить молчание, погружённый в невесёлые размышления.

Князь Меньшиков снова на коне, снова в игре — и в полной уверенности, что сумел преодолеть все преграды, которые я воздвиг на его пути. Император же, вопреки всем моим стараниям и доводам, по-прежнему благоволит своей старой гвардии, вверяя ей дела, чреватые самыми трагическими последствиями. Все мои усилия разбивались о глухую стену высочайшей привязанности — и это было горше любого донесения.

Седов осторожно кашлянул:

— Что прикажете делать, Пётр Алексеевич? События пошли по самому худшему из предполагаемых сценариев. Поправить что-либо уже поздно.

— Поправить поздно, — повторил я. — Но можно подготовиться к последствиям. Подготовьте мне полную справку по всем возможным ответам Порты. И отдельно — по реакции Вены и всей коалиции.

Седов нахмурился: