Книга Шайтан Иван 11, страница 66 – Эдуард Тен

Отец, заметив растущее напряжение на лице младшего сына и откровенно хищный блеск в глазах старшего, счёл нужным вмешаться. Он поднялся с кресла и положил руку на плечо Ричарда с отеческой строгостью.

— Ричард, мы готовы были списать твою пылкость на усталость с дороги, но ты начинаешь злоупотреблять нашим снисхождением, — голос Оливера Эмерстона звучал мягко, но в нём чувствовалась та непререкаемая властность, которая не терпит возражений. — Два года в Индии не могут служить вечным оправданием. Будь любезен, вспомни, что ты в Англии, в гостиной своих родителей, и перед тобой не местная торговка, а знатная гостья.

Ричард ничуть не смутился. Напротив, он откинулся в кресле с видом человека, которого только что похвалили, и с неподдельным восхищением уставился на Констанцию.

— Простите великодушно, ваше сиятельство. Отец совершенно прав: варвары, с которыми я два года общался, напрочь избавили меня от этого прокрустова ложа светских манер", — он говорил громко, с вызовом, но при этом с такой открытой, мальчишеской улыбкой, что на него невозможно было сердиться. — Но, клянусь честью, дело не только в Индии. Просто ваша красота, княгиня… она словно тропическое солнце после английской зимы — ослепляет и лишает последних остатков разума и воспитания.

Констанция выслушала эту тираду с непроницаемым лицом, лишь уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку. Она перевела взгляд на Оливера Эмерстона и произнесла с лёгким наклоном головы:

— Мистер Эмерстон, прошу вас, не корите сына. Искренность, даже излишне пылкая, куда приятнее наигранной холодности. К тому же, — она на мгновение задержала взгляд на Ричарде, — комплименты от путешественника, только что вернувшегося из далёких краёв, звучат гораздо интереснее, чем дежурные любезности, заученные в лондонских гостиных.

Ричард просиял так, словно получил высшую награду. Майлок, стоящий у камина, напряжённо молчал, и только побелевшие костяшки пальцев, сжимающие чайную чашку, выдавали его истинное отношение к происходящему.

Тишина уютной столовой, где уже расставили приборы и приглушённо звенели серебряные крышки супниц, была нарушена появлением дворецкого. Харрисон, служивший Эмерстонам ещё со времён женитьбы Оливера, прокашлялся и торжественно объявил:

— Их сиятельства виконт и виконтесса Чесвилд.

Майлок, уже взявшийся за спинку стула, чтобы усадить Констанцию, замер. Ричард, напротив, подался вперёд с живым интересом. Амалия всплеснула руками, но радость на её лице быстро сменилась недоумением.

В столовую вошли двое. Первой — молодая женщина, которую Констанция мгновенно узнала: та самая светловолосая девушка с миниатюры в гостиной. Только сейчас Эвелин Чесвилд не выглядела больной: щёки её разрумянились, а серые глаза блестели живым, пытливым огоньком. Следом за ней, чуть прихрамывая, словно старая рана давала о себе знать, следовал высокий, молодой мужчина в безупречно подогнанном мундире лейтенанта флота. Тёмные волосы, коротко стриженные по-военному, строгое, даже суровое лицо и удивительно спокойные, голубые глаза.

— Эвелин? — Амалия приподнялась с места, в голосе её звучала искренняя тревога. — Ты сказалась больной… Я посылала записку с утра, и твоя горничная ответила, что ты не встаёшь.

— Мама, — Эвелин подошла к матери и легко коснулась губами её щеки, — лёгкое недомогание не повод пропустить знакомство с той, о ком говорят во всех салонах Лондона. К тому же, — она лукаво обернулась на мужа, — Эван получил увольнение на берег только сегодня утром. Я не могла не привезти его.