Книга Шайтан Иван 10, страница 70 – Эдуард Тен

— Сегодняшняя ваша… публичная немилость, — он слегка подчеркнул слово, — проведена исключительно для него. Это первый ход. Государь намерен отстранять его постепенно, ослабляя почву под ногами.

— Вот в чём дело… — вырвалось у меня. В голове, будто вспышкой, озарилась вся схема предстоящей многоходовой операции. Стало ясно, государь решился на серьёзные перемены. Мои труды были не напрасны.

— Его Величество прекрасно осознаёт и ценит ваш вклад в продвижение восточного вопроса, — продолжал Бенкендорф, и в его голосе впервые прозвучали ноты почти что доброжелательные. — Но нынешняя ваша опала нужна не только для усыпления бдительности Карла Васильевича. Ваше стремительное возвышение и близость к трону… вызывают излишние опасения в определённых кругах. Государь решил вас поберечь. Он понимает, какую ценность вы для него представляете, и устраняет с доски лишнюю мишень.

Я глубоко вздохнул, пытаясь совладать с клубящейся внутри смесью обиды, облегчения и досады.

— Александр Христофорович, а нельзя ли было известить заранее? Чтобы я был… готов?

Шеф жандармов чуть заметно покачал головой, и в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на запоздалое сожаление.

— Нет, Пётр Алексеевич. В этом и был весь расчёт. Я, как и вы, до последнего момента пребывал в неведении. Только после происшествия на аудиенции государь посвятил меня в свои замыслы и поручил передать вам: спокойно отправляйтесь в своё имение. Переждите. И не появляйтесь в столице до нового повеления. Считайте это вынужденным отпуском на время… большой игры.

Он откинулся в кресле, и его фигура резко проявилась на фоне сумрачного окна. Разговор был окончен. Мне оставалось лишь поклониться и выйти — не опальным сановником, а временно выведенной с поля боя тайной фигурой в партии, которую вёл сам император.

Не сказать, чтобы душа ликовала — скорее, наступила глубокая, холодная тишина после долгой бури. Но чувство полного, почти физического удовлетворения наполнило меня до краёв. Сработало. Год кропотливой работы, собранные по крупицам досье, доклады государю о каждом просчёте, каждой упущенной выгоде — всё это наконец возымело действие. Император решился.

«Пожалуй, он прав насчёт моей „опалы“, — подумал я, глядя на скованную льдом Неву из окна кареты. — Лучше переждать этот шквал в тихой гавани, пока гром грянет над другими головами». С этим спокойным, даже отрешённым чувством я и вернулся домой.

Дмитрий Борисович, выслушав мой размеренный и сухой отчёт, пришёл в необычайное, почти юношеское возбуждение. Его скептицизм, та защитная броня, что выросла на нём за долгие годы в душных коридорах власти, дала трещину.

— Признаюсь тебе честно, Пётр, — сказал он, нервно прохаживаясь по кабинету, — я не верил. Не верил, что можно поколебать такую глыбу, вросшую в фундамент империи, как Нессельроде. Но ты… ты смог. Теперь уже мне становится страшно за тебя. И, прости, ты стал нагонять и на меня опасения.

Он остановился напротив, и в его глазах, привыкших к придворным маскам, читалась неподдельная тревога.

— Ты растешь не по дням, а по часам. И говорю это не как льстивый царедворец, а как старый гребец, который знает все подводные течения в мутных водах Высокой Порты. То, что ты провернул в Константинополе, — это уровень мастера. Но мастеров либо берут в союзники, либо… устраняют как слишком опасную угрозу. Будь начеку, Пётр. Не удивлюсь, если против тебя уже точат зубы, причём не только в Министерстве иностранных дел. Крайние меры для них — всего лишь продолжение политики иными средствами. Осмотрительность, Пётр. Тройная осмотрительность. Поезжай с Катей в Юрьевское.