— Но мы не русские, мы аманаты? — новый вопрос.
— А вы на меня посмотрите? Я похож на русского? У нас в батальоне служат разные люди, но все мы пластуны. Нам без разницы кто ты, русский, аварец, чечен … и вообще, кем ты был раньше. Если ты стал пластуном, значит ты наш.
— А если я не хочу быть русским пластуном? — спросил самый старший из подростков.
— Не знаю, точно, как командир решит. Скорее всего вернут обратно. Сиди дальше, если не хочешь быть пластуном.
— Всё ты врёшь, — со злостью сказал тот же подросток.
— Пластуны не врут, — нахмурился Эркен. — Всё всем спать, завтра рано вставать.
Все в пол глаза присматривали за подростками.
Веселов, как всегда, сумел удивить. По прибытии на его базу перед нами предстала шеренга подобранных по станицам мальчишек. Рослые, лет десяти-четырнадцати, и — словно запятая в конце предложения — один махонький, лет семи, весь перемазанный, с двумя струйками у носа.
— Ерёма, я вроде бы говорил — от десяти, — голос мой прозвучал сухо.
— Так он круглый сирота, командир, у старого дядьки прозябал, — оправдывался Веселов.
Высокий парнишка с колючим взглядом, стоящий рядом, вызвался пояснить:
— Это Лукашка. Сирота круглый. Тётка его поспешила сбагрить, когда прослышала, что сирот в приют собирают.
— А ты кто? — вклинился Савва, его строгий голос прорезал воздух.
— Я Стёпка…
— Со званиями не знаком? Докладывай по уставу!
Парень выпрямился в струнку: «Степан Зыков, господин вахмистр, из станицы Гремлиновки!»
— Вот так-то лучше. Привыкайте. Отныне вы — воспитанники пластунского батальона. Зыков, ты у них, временно, старший, отвечаешь за всех, — отчеканил Савва.
Я оставался в тени наблюдая. И увидел, как Степан, подведённый к группе горских аманатов, вдруг застыл, будто наткнулся на невидимую стену.
— Я с ними — ни за что! — вырвалось у него, и младшие, словно цыплята, инстинктивно потянулись к нему, ища защиты.
Я велел всем присесть. Веселов, Савва, Паша, Аслан рядом, пластуны — позади, а в центре — два десятка судеб, переплетённых войной.
— В чём причина, Степан? — спросил я, уже догадываясь.
— Они отца моего зарубили, — прорычал он, не сводя горящих глаз с неподвижных горских мальчиков. В его взгляде стояла та самая, старая и страшная правда Кавказа.
Воздух стал густым и тяжёлым.
— Они ли? Или их отцы? — спросил я тихо.
— Какая разница? — голос его сорвался на шепот. — Они — их кровь. Не зря их здесь держат.
Я поднялся, обращаясь ко всем, к каждому:
— Слушайте все! Эта война принесла много горя. И им — тоже. — кивок в сторону аманатов. — У нас, в батальоне, вы либо станете товарищами, либо вам не место среди нас. Законы пластунов — один за всех и все за одного. Вам придётся забыть о личной мести, только интересы батальона. По прибытии в батальон, вам подробно расскажут о наших законах. Насильно никого не берём. Решайте. Час на раздумье.
Тишину нарушило лишь шарканье босых ног. Ко мне подобрался тот самый мальчонка, Лука.
— Дяденька… возьмите. Я буду служить, — в его глазах стояла такая бездонная тоска и надежда, что-то ёкнуло внутри.
— Справишься? — присел я перед ним.
— Справлюсь. Я сильный. Только есть очень хочется.
— Вижу. Но сначала, Лука, не мешало бы тебе умыться. Паша, приведи этого воина в божеский вид.
— Есть, господин полковник. Пойдём, аника воин, — с доброй ухмылкой сказал Паша, уводя его.
