Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 36 – Эдуард Тен

Мелочи — а из мелочей складывается вся жизнь. И если суждено мне здесь остаться, знать их надобно до последней щели и сучка в брёвнах из которых сложен терем.

По истечении месяца моего пребывания в царском селе положение моё потихоньку укладывалось. Меня однозначно отнесли к категории господ — не ахти какого высокого чина, но господина. Ел я с царского стола, одевался за счёт работодателя. Словом, был на полном кормлении у государя. Но такое положение дел меня не устраивало. Превращаться в личного слугу Ивана, безропотно исполняющего все его хотелки, я не собирался.

Василий Михайлович и Евдокия Петровна, убедившись в моём хорошем влиянии на Тита и Юрия, немного ослабили своё внимание и контроль за мной. Братья стали спокойными и усердно занимались учёбой. Во время уроков мы постоянно говорили с Гаврилой на разные темы, и он с удивлением отмечал мои обширные познания во многих областях. Я потихоньку готовил его к тому, что познания мои не только научные, но и практические — и вполне применимы в жизни. Мало того, они могли принести прибыль, и прибыль значительную.

— Думай, Гаврила. Можно, конечно, ровно сидеть на попе и довольствоваться малым, а можно приложить голову да умелые руки — и заработать денег.

Он слушал меня и всё чаще задумывался над моими словами. Зерно упало в почву. Надо дать ему время прорасти.

Гоня, который постоянно тёрся рядом с нами, был моим проводником и ходячей новостной и архивной папкой. Цепкий и наблюдательный, он был вхож во все существующие группы в большом хозяйстве царского села. Мало того, отмечал я его краткие и меткие пояснения к тому или иному индивиду.

— Энти двое, что вроде рынд при государе, — дармоеды. Жрут и девкам под подол залезть норовят. Особенно тот, с конопушками, — вредный и злой. — Гоня насупился, вспомнив неприятный момент общения с этим типом.

— Алексеем кличут. Он сын Ивана Горбатого Шуйского. Второй — из Барбашиных, Васька. Тоже Шуйская родня.

— Да уж, куда ни плюнь — в Шуйского попадёшь. Серьёзно обложили, — подумал я.

Дело в том, что познания мои об Иване Грозном были весьма малы, да и те расплывчаты. Из всей информации, доступной мне, я уяснил одно: никто толком не знает о его бытии. Многое целенаправленно искажено и вывернуто так, чтобы создать образ неумного неврастеника, убившего своего сына. Ужасная опричнина, буквально истребившая значительную часть боярской аристократии ни за что, а так — по своей прихоти.

— Ну да, так я и поверил в подобное. Моё краткое пребывание в этом времени уже дало мне понять, в какой атмосфере растёт Иван, а ему всего десять лет.

Ко второму месяцу моего жития мне, признаться, порядком надоела здешняя кухня. Вареное, пареное и не очень вкусно жареное. Где знаменитые царские пиры? Хотелось хорошо приготовленного жареного мяса. Понимая, что ждать бесполезно, я зашёл в поварню и внимательно осмотрел инвентарь. Медные котлы и сковородки, остальное — деревянное.

— Слушай, Гоня. Зачем кузнец рядом? Стучит сильно.

— Говорят, прежний великий князь любил слушать кузнечный перезвон, вот и запретил кузню убирать. С той поры и стоит кузня за задним двором.

— Пошли к кузнецу. Говорить надо.

Братья, естественно, увязались со мной.

Выйдя из калитки заднего двора, мы подошли к кузне. Помещение сложено из камня, с широкими воротами, открытыми настежь. Внутри — кузнец, двое подмастерьев и подросток, качающий меха. Кузнец стучал молотком, а подмастерье бил большим молотом. В скромно одетых братьях трудно было заподозрить государя и его брата.