Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 31 – Эдуард Тен

В терем меня пустили без слов. Я сгрузил вещи на крыльцо. Молодой конюх, парень лет семнадцати, взял у меня повод и тихо сообщил:

— За коника не переживай, господин, присмотрю как за своим.

Я посмотрел на него одобрительно и кивнул. На крыльцо выбежал Тит.

— Приехал, Искандер! Пошли, я тебе комнату покажу, где ты жить будешь.

Он попытался взять один из мешочков, но я жестом остановил его и отрицательно покачал головой. Юрий крутился рядом, пытаясь обратить на себя внимание.

— Приехал, — услышал я за спиной голос Щербатова.

Обернулся и увидел его с мужчиной лет сорока или чуть моложе. Одет тот был в чистое платье, а на поясе висела связка ключей.

— Вот, Кузьма, это Искандер, личный слуга государя. Он… — Щербатов запнулся, не зная, к какому сословию меня отнести.

— Пусть будет стольником при мне, Василий Михайлович, — сказал Иван.

Щербатов аж поперхнулся от неожиданности.

— С чего государь чин столь высокий для чужестранца? Да и не позволят бояре подобного.

— А я так хочу, — насупился Иван.

— Помилуй, государь, гневаться будут бояре.

— Чего вы тут на крыльце раскричались, словно сороки? Быстро в дом идите, холодно уже. Кузьма, определи Искандера рядом с государевой спальней. — безапелляционно закончила Евдокия Петровна.

Кузьма поклонился, взял мои вещи и повёл меня на второй этаж. Иван и Юрий неотступно следовали за мной. Для проживания мне определили комнатушку напротив двери в спальню братьев. Метра полтора на два. Эдакий чулан-пенал. Маленькое оконце, заделанное слюдой.

Я сложил вещи и осмотрелся. Почувствовал, что меня тянут за полу кафтана.

— Это наша спальня, — Тит открыл дверь.

Комната четыре на четыре. Две широкие лавки, покрытые покрывалами, по две большие подушки на каждой. Небольшой стол и лавка.

«М-да… И это — спальня великого князя Московского», — подумал я.

Вернулся Кузьма с молодым дьяком переводчиком. Как оказалось, я ошибался по поводу него. Это был не дьяк. Дьяк — довольно высокая должность в иерархии государства.

Если Кузьма был ключником при Щербатове, то Гаврила был учителем у братьев. Вел записи и учёт хозяйства Коломенского. Ещё знал татарский, греческий, немецкий, польский. Полиглот местного разлива. Умный взгляд он скрывал под вечно склонённой головой. Но в этой иерархии, где бояре да окольничие сидели в Думе, а думные дворяне с думными дьяками решали государевы дела, места для подьячего было отведено скромное — на самой нижней ступени приказной лестницы.

— Вот что, Гаврила, временно будешь рядом с Эфиопом. Поможешь ему осмотреться и разъяснишь, кто есть кто. А то осрамится и наплодит себе тут ворогов. И так некоторые косятся на него.

Он посмотрел на двух переростков, толкающихся рядом.

Гаврила кивнул.

— Исполню, Кузьма Ефремыч. Только разъясните мне, что Эфиопу позволено, а что нет. И кем он будет при государе?

— Кто бы знал… — вздохнул Кузьма. — Не ведаю то, Гаврила, пока. Потом определимся, когда Василий Михайлович скажет

— Искандер, — обратился ко мне Гаврила. — Я покуда буду тебе толмачом и помогу в учении русскому языку. Коли что неясно — вопрошай.

Я кивнул.

— Помыться хочу.

— Куда его вести? В холопскую мыльню аль в господскую?

Вновь заминка. Молчание.

— В господскую веди. Там ныне пусто. Но пусть живо управляется. И да, пойдём, подберём ему одёжу. Негоже государю в услужении быть в таком виде, — скептически оглядел меня Кузьма.