Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 119 – Эдуард Тен

— Ловок не по годам. Ладно, попрошу городскую стражу, чтобы присмотрели за лавкой твоей. Доплату сам заплатишь. Это понятно. А то, что ты знаешь секреты стекольного дела, — никому не говори. Скажем так, коли спросят: есть, мол, у Эфиопа мастер, но он его в большом секрете держит и прячет. Пущай ищут да ловят этого мастера.

— Здраво рассудили, Семён Архипович. Так и сделаю.

— Знаешь, что при дворе тебя Эфиопом кличут?

— Знаю. Так это не важно.

— В начале сентября большая боярская дума будет собираться. Присутствие государя необходимо, ну и указы он должен своей рукою начертать. Слышал, охрану государеву разогнал?

— Нет, Семён Архипович, не разогнал, а почистил от ненужных и нерадивых.

— То верно поступил. А то Гаврила рассказывал, что творится там. Государь подрастает, недалёк тот день, когда на престол сядет и свои руки бразды возьмёт.

Головин замолчал и с прищуром смотрел на меня.

— Пронин с Костроминым небось к себе тянут?

— Не без этого. А вы с кем, Семён Архипович? — спросил я напрямую. — Понимаю, что не просто всё, но всё же.

— Я за государя. Ежели кто правильно поведёт его, то завсегда поддержу. Но если ты, Искандер, будешь под себя рвать — то нам не по пути. Удивляешься, почему так говорю? Гаврила поведал мне, какое влияние ты на государя имеешь и чему учишь его. Хоть и чужеземец ты, но за государя радеешь — и потому моё доверие к тебе. То, что высоко поднимешься, не сомневаюсь, но помни: чем выше, тем больше врагов. Пронин и Костромин свой интерес имеют и покуда сидят тихо. Как только придёт пора — могут с тебя стребовать за нынешнюю помощь свою. Думаю, и сейчас помощь их не бескорыстна?

— А вы, Семён Архипович, можете назвать бескорыстных и честных, которые только о государевом интересе думают, наплевав на своё?

— Так, второпях, и не скажу. Ладно, мы поняли друг друга?

— Да, Семён Архипович. Хочу просить вас рассказать о Всеволоде Андреевиче Барбашине. Кто он, что за человек?

— О как! А он-то каким боком к тебе?

— Да сына его, Василия, изгнал из охранного отряда. Приехал разбираться. Пришлось взять его обратно под его поручительство.

— И как он? — заинтересовался Головин.

— Да неплохо. Жилы рвёт, хочет лучшим стать, как отец велел.

— Понятно. Про Всеволода Андреевича скажу так: крут, суров, но справедлив. Не знаю, как на деле обстоят дела, но в воровстве явном не замечен. Барбашин в поместном приказе голова. Только он менее года на то место сел. Из Шуйских, но стоит от Ивана Шуйского наособицу. На всё имеет своё мнение и среди Шуйских не на последних ролях. Большего сказать не могу. — Головин посмотрел, давая понять, что большей информацией делиться не намерен: не настолько он доверяет мне.

— Благодарствую и на этом, Семён Архипович. Хочу встретиться с ним. В гости приглашал, на разговор.

— Ну а чего, сходи, поговори. Человек он дельный, может и расскажет чего полезного. Ночуй у меня, место найдём.

На следующее утро по совету Головина я отправился в Гостиный двор. В этом времени он представлял собой большое деревянное здание, обнесённое каменной стеной. Здесь помимо торговых лавок находились многие посольства.

Множество иноземцев в совершенно иных одеждах толпилось меж рядов. Вот, задрав подбородок, важно шествует англичанин в узком камзоле и коротких штанах. Его шляпа с высокой тульёй резко выделяется среди меховых колпаков. Рядом с ним семенит худощавый немец в аккуратном суконном платье, поминутно сверяясь с какой-то грамоткой. Чуть поодаль, у тюков с товаром, переговариваются двое персов в тёмных халатах и остроконечных шапках, а за ними, у коновязи, татарин в стёганом халате и лисьем малахае торгуется с русским купцом, хлопая по ладони. Кто-то из иноземцев носит длинную, до пят, ферязь, подбитую мехом, — и не разберёшь сразу, кто есть кто, настолько причудливо переплелись здесь обычаи. Пахнет мокрой шерстью, дёгтем, пряностями и свежим деревом. Гул стоит ровный, деловой: скрип телег, звяканье металла, обрывки фраз на множестве наречий. Здесь не просто торгуют — здесь заключают сделки, выведывают цены, ищут нужных людей. Гостиный двор живёт своей особой жизнью, и в этом гуле голосов, в этом столпотворении чужих одежд и наречий чувствуется настоящая жизнь московской торговли.