Книга Дом, где засыпает время, страница 23 – Агафья Вебер

— Ну что, соседки, — улыбнулась Татка, опустив корзину на деревянную лавку. — Лихо мы из деревни выжили, но чтобы покой и лад в ваши семьи вернулись насовсем, защиту нужно закрепить. Собирайтесь-ка в кружок. Будем учиться обереги делать.

Женщины с любопытством окружили ведьму. Татьяна достала цветные лоскуты и принялась показывать, как правильно, без использования иголки — одними узлами и нитями — скручивать традиционную куклу-перевертыш.

— Эта куколка называется Девка-Баба, — мягко поясняла Татка, пока кумушки наперебой повторяли за ней движения, отчего на улице впервые за долгое время раздался дружный женский смех. — С одной стороны поглядишь — девка в ярком сарафане, веселая, полная сил да радости. А перевернешь юбку — баба степенная, хозяйственная, хранительница очага. В ней две ипостаси женские соединены.

Пока женщины вязали кукол, Татьяна незаметно нашептывала над корзиной заговор на лад, покой и женское счастье, вплетая свою силу медиума в каждую узелковую нить.

Тяжелее всех в деревне приходилось Нюре — тихой, изможденной женщине с вечно заплаканными глазами. Её муж, Степан, пил горькую давно, но в последние недели, когда над селом зависло Лихо, окончательно потерял человеческий облик. Мутный, тяжелый алкогольный бред не отпускал его. Степан приходил домой свирепым, крушил мебель, кричал на детей и выгонял Нюру в одной рубашке на мороз. Черный морок Лиха буквально душил эту семью, подталкивая к трагедии. Нюра крутила лоскутки дрожащими пальцами, бережно пряча высушенную полынь внутрь кукольной основы, и, закончив, спрятала оберег глубоко под шаль, ближе к сердцу.

Домой она шла с бьющимся где-то в горле испуганным сердцем. Придя в избу, Нюра первым делом спрятала куклу-перевертыш на кухонной полке за старой божницей, повернув её стороной-Бабой вверх — на защиту дома.

Степан заявился поздно вечером. Дверь с грохотом распахнулась, впустив ледяной сквозняк и тяжелый, удушливый запах перегара. Он едва держался на ногах, лицо было багровым от ярости, а взгляд — совершенно диким, нечеловеческим. Мужчина с порога перевернул табурет и двинулся на Нюру, сжимая тяжелые кулаки. Нюра инстинктивно отступила назад, уперлась спиной в кухонный шкаф, где за божницей пряталась кукла, и зажмурилась, приготовившись к худшему.

Но удара не последовало.

В избе вдруг стало необъяснимо тихо, словно воздух налился плотным сосновым теплом. Степан замер на полушаге, так и не дойдя до жены. Его поднятый кулак медленно, бессильно опустился. Лицо мужчины исказилось, он диковато завертел головой, шумно втягивая носом воздух, в котором отчетливо проступил легкий аромат полыни. Он зажмурился, с силой потер ладонями лицо, будто сдирая с кожи невидимую, липкую и душную пелену, которая окутывала его разум последние недели.

Степан тяжело, со стоном опустился на уцелевший стул. Багровый, мутный морок в его глазах начал стремительно исчезать, уступая место совершенно чистому, но испуганному взгляду. Он посмотрел на сжавшуюся в углу Нюру, на притихших на печи детей, и его плечи судорожно вздрогнули. Впервые за долгое время он заговорил не звериным рыком, а своим прежним, хриплым голосом:

— Нюрка... Господи... Что ж это я творил-то, а? Словно в мешке черном сидел, ничего не помню... Прости меня, дурака.