Книга Дом, где засыпает время, страница 20 – Агафья Вебер

Дорога вниз, извилистая и крутая, заняла около получaса. Чем ближе Татка подходила к деревне, тем явственнее менялся воздух — чистый сосновый дух горы постепенно сменялся запахом прелого сена, свежевыпеченного хлеба и домашней скотины.

Когда сапоги Татьяны ступили на настил единственной деревенской улицы, вокруг мгновенно стало тихо. Деревня жила своей обычной утренней суетой, но стоило Татке в сопровождении огромного лесного кота появиться у первых изб, как взгляды местных жителей приковались к ней. Шепоток пополз по заборам, как сухой осенний лист: шла Алевтинова наследница. В глазах людей читались и страх, и надежда, ведь деревенские испокон веков опасались тех, кто жил на вершине, но и без их помощи обойтись не могли.

У колодца, где с ведрами собрались женщины, разговоры оборвались на полуслове. Но прежде чем кумушки успели опомниться, из калитки близлежащего дома торопливо вышла вчерашняя гостья — мать маленького Мишеньки.

— Татьяна, здравствуй, — тихо, но со слезами облегчения на глазах произнесла она, согревая Татку ответным взглядом. — Ночь мы провели спокойно. Миша ни разу не заплакал, проснулся на рассвете — улыбается, головка ровная, аккуратная. Спасибо тебе. Руки у тебя золотые, как у Алевтины.

Татьяна спокойно улыбнулась Марье и легонько пожала её огрубевшие от работы ладони.

— Рада, что Мише лучше, Марья, — ответила она. — Рассветный пар в бане хорошо снимает внутричерепное давление [health]. Прятаться на горе я не собираюсь, дом тёти теперь мой. Так что мы теперь соседи. Если кому-то понадобится помощь — вы знаете, где меня искать.

Женщины у колодца переглянулись. Поняв, что новая ведьма общается адекватно и без высокомерия, они оставили ведра и подошли ближе. Первой заговорила плотная женщина в теплом шерстяном платке.

— Нам здесь без знающего человека тяжело, Татьяна, — она вздохнула и оглянулась на свои ворота. — У меня последние дни с коровами беда. Молока почти нет, а вчера полезла доить — в ведро пошла какая-то темная, вонючая жижа. И скотина напугана, ревет по ночам, будто ее бьет кто-то.

— Не только у тебя, — хмуро подхватила вторая, помоложе, зябко кутаясь в куртку. — У нас куры нестись перестали. Те яйца, что нахожу — внутри черные, тухлые, сплошная гниль. Муж думал, хорек или ласка, но они яйца просто бьют и выпивают, а тут изнутри все порчено. Да и на сеновале по ночам кто-то возится, дышит так тяжело, со свистом… Спать страшно.

— С водой тоже неладно творится, — подала голос третья, пожилая женщина, кивнув на колодезный сруб. — С недавних пор вода по утрам идет ржавая, тухлой соломой отдает. Скотина пить отказывается. Собирались мужиков просить почистить, да они не хотят, боятся. У Петровых вон позавчера изба чуть не сгорела — угли сами из печки на пол выстрелили, еле потушили. Атмосфера в деревне тяжелая стала, тоска какая-то давит, руки ни у кого ни к чему не лежат. Все ругаются, будто сглазил кто.

Женщины говорили, делясь наболевшим, а Татьяна слушала их, чувствуя, как внутри нарастает холодное ведьминское сосредоточение. Ритм её мыслей стал четким и размеренным. Разрозненные бытовые беды — темная жижа вместо молока, гнилые изнутри яйца, порченая вода, летящие из печи угли и эта странная, липкая тоска, лишающая людей воли, — всё это складывалось в единую, пугающую логическую цепочку.