Книга Можно и так сказать, страница 48 – Анна Матвеева

— Переводчик. С испанского.

— Не может быть! – удивился Нуров. – Вы не похожи… то есть я хотел сказать…

— Ой, да ладно, – хмыкнула Вероника. – Вы тоже не похожи на писателя. Я вас представляла таким, знаете, богемным. А вы – бухгалтер. Ботиночки боитесь запачкать.

— Что плохого в чистой обуви?

— Ничего. Просто я знала нескольких писателей, и они ничем на вас не похожи.

— Испанских?

— Испанских, аргентинских, колумбийских.

— А как же вас занесло на Выселки?

— Как всех. Не хочу об этом. Пойдёте в ступу, интересно вам?

— Пошли.

Они вскарабкались вверх по крутой лесенке, Аркадий еле успевал за быстрым шагом соседки. На ограде ступы висели, привязанные, сотни потрёпанных молитвенных флагов. Сверху на них смотрел большой Будда – выпученными круглыми глазами.

— Удивительно, конечно, – сказал Нуров, задирая голову вверх и стараясь не показать одышки, – ведь я сейчас как раз пишу пьесу о сходстве религий. Тоже своего рода эку-парк. Одна героиня, её зовут Мадина, говорит: «Молимся каждый своему!»…

мадина. Молимся каждый своему!

голос из динамика. Уважаемые пассажиры, наш самолет вошёл в зону действия турбулентности. Просим вас пристегнуть столики и убрать привязные ремни…

мадина. Аллахумма анта Рабби, ля иляха илля анта…

наталья. Господи помилуй! Как дальше, не помню, вот чёрт!

авиталь. А вот чёрта не надо!

В бизнес-классе артист Фужеров пытается понять, что происходит.

фужеров (Маме Франциске). Ты лилипут, что ли?

мама франциска. Можешь называть меня как угодно. Только выслушай внимательно. Времени не так много – до крушения час. Надо выбрать, кто спасётся. Надо доказать, имеешь ли ты право на дожитие.

фужеров. Так ты всё-таки из Госдумы?

мама франциска (со вздохом). Вот не зря говорят, или ты умный, или – актёр.

фужеров (сердито). Слышь ты, хорош! Я понял – ты какая-то супероригинальная поклонница, которой захотелось меня впечатлить. Впечатлила, молодец. Чего ты хочешь? Контрамарку? Автограф? Селфи? Только не говори, что секс.

Самолёт проваливается в воздушную яму, сверху падают маски. Все визжат… Только стюардесса Алина, пристёгнутая к креслу, молча сидит с ровной спиной и смотрит на Фужерова с Мамой Франциской застывшим, тоже как будто кукольным взглядом…

— …Давайте пропустим этих, которые сзади, – тихо сказал Нуров, когда они с Вероникой наконец-то сравнялись в скорости. – Не могу, когда за спиной топают.

— Я тоже не люблю, – неожиданно согласилась Вероника. Они шагнули к обочине, пропустив вперёд даму с собачонкой в светящемся, инопланетном ошейнике. – А почему у вас в пьесе столько женщин? Три этих тётки, стюардесса, кукла… И один на всех артист! Который тоже больше похож на бабу, чем на мужика.

Слово «баба» покоробило Нурова, хотя в целом Вероника была, конечно, права. И, кстати, сделала ему довольно изощрённый комплимент.

— Некоторые считают, что мне не удаются женские образы, – честно сказал Нуров. – Что я вообще слишком мужской писатель. И что за пьесы мне лучше не браться.

Вероника вытащила из пачки очередную сигарету. Пятую за прогулку! Нуров обратил внимание, что у неё перчатки без пальцев, как у кондукторши. И на указательном пальце блестит кольцо.

— И вы решили одним махом ответить всем критикам? – спросила она, прикуривая. Лицо её в свете зажигалки показалось вдруг удивительно красивым.