Книга Линия иной судьбы 1, страница 71 – Дмитрий Соловей

Посреди глухой зимы мы оказались в Днепропетровске. Город встретил нас почерневшими руинами заводов, разбитыми вокзальными зданиями и бесконечными грудами кирпича. Именно здесь, на берегах Днепра, тогда начиналось то самое «Возрождение», которое десятилетия спустя опишет в своих мемуарах генеральный секретарь Брежнев.

В газетах мы читали парадные рапорты: «Разрушенный Днепропетровск восстанавливается невиданными темпами! По улицам города уже запущены первые мирные трамваи!»

Но картина оказалась совсем иной. Электричество подавали лишь местами, а большинство улиц и домов по вечерам тонули во тьме. Разорённая Украина жила при лучинах, керосиновых лампах и самодельных коптилках из стреляных гильз.

Тётка, сидевшая рядом с нами на вокзале, рассказывала, что трамвай, о котором трубили в Москве, действительно притащили на центральный проспект, торжественно поставили на рельсы, пригласили фотокорреспондента, сделали красивый снимок для передовицы «Правды» — а потом, уже под вечер, снова отбуксировали в депо.

Мой взрослый разум, повидавший немало показушных тендеров и дутых отчётов, усмехнулся: система «потёмкинских деревень» никуда не исчезла. Здесь, в сорок шестом, она просто обрела иные формы.

Людям внушали оптимизм и веру в светлое будущее. Оно, безусловно, настанет. Как бы мы ни жаловались в двадцать первом веке, по сравнению с этой реальностью жили в достатке. Мне же СССР сорок шестого года напоминал один большой грязный вокзал. Создавалось впечатление, что тысячи людей одновременно сорвались со своих нажитых мест и теперь бесконечно ехали куда-то, заполняя вагоны, тамбуры, крыши поездов и ледяные перроны.

Так и нас — маму, бабушку, Пашку и меня — сорвало этим великим послевоенным ветром и понесло через всю Евразию. Понесло за более сытной жизнью, за нормальной человеческой школой, за какими-то более или менее сносными условиями, которых разорённая Украина дать нам просто не могла.

Поезд надрывно свистнул, колёса тяжело застучали на стыках, оставляя позади тёмный Днепропетровск.

Дорога превратилась в нескончаемый бытовой ад, растянувшийся на недели. Вагоны были забиты, люди сидели на полу в проходах и караулили каждый сантиметр пространства.

Денег на билеты до Владивостока у нас было в обрез. «Литерное требование» (или литерный билет), присланный матери с официальным приглашением, давал право на внеочередное получение и бронирование, но покрывал расходы лишь частично. Потому мать выкупила всего две полки плацкартного вагона и два сидячих места для меня и Павла.

Мы с мамой спали на вторых полках. Шестнадцатилетний Пашка — длинный, худой — забирался на самый верх, на третью багажную полку, и спал там под самым потолком, на месте не особо для этого предназначенном. Баба Лиза оккупировала нижнюю полку, где подразумевались сидячие места, охраняя узлы от вагонных воров.

Вопрос пропитания в пути был одним из самых сложных, но нас спасал тот самый директорский сухой паёк. Три недели подряд наш рацион был однообразным до скрежета зубов: мы ели холодную американскую тушёнку, намазывая её на сухие пресные галеты, и грызли колотый тростниковый сахар-сырец. Иногда Пашке удавалось раздобыть на станции в титане крутого кипятка, и тогда мы заваривали чай. На крупных станциях, где вдоль состава стояли бабы с вёдрами, мама выменивала кусок сахара на дымящуюся картошку в мундире. Это был настоящий пир.