Книга Линия иной судьбы 1, страница 56 – Дмитрий Соловей

Отец одной из маминых учениц работал в совхозе. Однажды после уроков он подошёл к ней и негромко сказал:

— Нина Матвеевна, приходите за рассолом. В совхозном погребе бочки стоят. Овощи давно разобрали, а рассол есть.

Мама сначала даже не поверила.

— А можно?

— Берите сколько унесёте, — пообещал мужчина.

С тех пор мы с Пашкой раз в месяц ходили через всю деревню с двумя вёдрами. В глубоком погребе вдоль стены стояли огромные дубовые бочки. Овощей в них почти не осталось — лишь мутный рассол, пахнущий укропом, чесноком и хреном. Иногда на дне попадался настоящий подарок — раздавленный солёный помидор или размякший огурец. Для нас это было настоящее лакомство.

Осторожно, чтобы не расплескать ни капли, мы несли вёдра домой. Картошка, политая таким рассолом, становилась совсем другой. Её наконец можно было есть.

Много позже, когда уехали из Ободовки, мать призналась, что видела на дне бочек дохлых крыс. Но тогда выбирать не приходилось. Рассол спасал нас от истощения и возвращал еде хоть какой-то вкус.

Павел наконец-то оставил тяжёлую работу электросварщика, снова сел за парту.

Школа в Ободовке ютилась в уцелевшем крыле старого здания — вторую половину при отступлении повредили. В классах стоял такой холод, что чернила, сваренные мамой из бузины и сажи, замерзали прямо в чернильницах-непроливайках. Мальчишки по очереди бегали к железной буржуйке, подбрасывая в неё сырые дрова и хворост, которые сами собирали в ближайшем лесу. В классах было много переростков — тех, кто пропустил несколько лет учёбы из-за войны.

Рядом с Пашкой скрипел пером семнадцатилетний Гриша, у которого на руках ещё не зажили мозоли после принудительных работ у румын. Писали, уже привычно для меня, на полях старых газет и между строк в уцелевших амбарных книгах.

В школе царила удивительно добрая атмосфера. Маму ученики просто обожали — впрочем, её любили в каждой школе, где бы она ни вела уроки. Полуголодные, одетые кто во что дети ловили каждое её слово. В этих холодных классах, пахнущих дымом и сыростью, они словно заново учились быть просто детьми.

Школьники знали, что учительский паёк был скудным, и иногда украдкой клали маме на стол свои «гостинцы»: завёрнутую в тряпицу печёную свёклу — вместо сахара — или горсть сушёных яблок. Дети отдавали буквально последнее.

Для меня стали настоящим потрясением рассказы местных жителей об оккупации и жизни под румынами, которых здесь считали хуже немцев. Самих немцев в Ободовке почти не видели, зато от румынских жандармов стонала вся округа. Они мародёрствовали, выгребая подчистую всё, что представляло хоть какую-то ценность. Заходили в хату и забирали последнее: вытаскивали из печи недопечённый хлеб, снимали с детей поношенные сапоги, уносили старые подушки, чугунки. За малейшее неповиновение следовала порка нагайками прямо посреди улицы. После прихода этих «цивилизаторов» Ободовка осталась буквально раздетой и разутой.

При всём этом диком, почти голодном существовании мы жили счастливее, чем где-либо прежде. Вся Ободовка буквально дышала предчувствием скорой Победы. Павел успешно учился в восьмом классе. Никто, ни один человек в деревне не показывал на нас пальцем, как это бывало в других местах, где нам вслед с презрением шипели: «Понаехали, эвакуированные…» Здесь люди делились последним, и никто не считал это подвигом — просто иначе тогда не жили.