Книга Линия иной судьбы 1, страница 55 – Дмитрий Соловей

Баба Лиза с матерью эту проблему с одеждой решили с истинно женской изобретательностью. Лишая себя последних запасов, мама безжалостно распорола довоенные платья. Их перелицевали и заново сшили изнанкой наружу, превращая в рубахи и штаны.

Рабочий комбинезон Пашки, электросварщика госпитальных мастерских, баба Лиза латала кусками брезента и старых мешков так часто, что родной ткани на нём почти не осталось. Мы выглядели как банда оборвышей, но в ту зиму так выглядела добрая половина страны.

Так, с тревожным ожиданием писем от Шурасика, в сто раз перелатанных рубашках, мы встретили победный Новый сорок пятый год.

Как матери и бабе Лизе пришла мысль сорваться с обжитого Железноводска и вернуться на Украину — я не могу объяснить. Наверное, сказалось то, что обе они были людьми своей эпохи, воспитанными на советских лозунгах первых пятилеток. В газетах и по радио без конца трубили: «Все на восстановление разрушенного хозяйства! Родина ждёт специалистов!»

Раз зовут — значит, надо ехать.

И мы поехали в Харьков!

Однако реальность сорок пятого года нанесла нам сокрушительный удар. Возвращение было даже хуже эвакуации. Очень быстро выяснилось, что специалисты Родине действительно нужны. Только совсем не там, где мы надеялись оказаться.

В областной отдел образования мама ходила одна. Мы с бабой Лизой и Пашкой ждали её на вокзале почти до вечера, греясь у едва тёплой печки в зале ожидания.

Вернулась она молча. Села рядом с нашим узлом, долго смотрела на смятый листок в руках, потом тихо сказала:

— В Харькове мест нет.

Баба Лиза осторожно спросила:

— А куда направили?

Мама невесело усмехнулась и протянула ей бумагу.

— Ободовка. Школа там есть. Учителя нужны…

Баба Лиза прочитала направление, сложила его пополам и только вздохнула:

— Что ж… Поедем в Ободовку.

Ночью на тёмном, разбомбленном вокзале в Виннице я впервые увидел, как бессильно плакала мать, зажав рот кулаком. До этого она выдержала и бомбёжки, и эвакуацию, и голод, и бесконечные переезды. Но теперь силы, похоже, закончились.

До Ободовки добирались уже зимой сорок пятого года. Сначала поездом, потом попутной полуторкой, а последние километры — на нанятых деревянных санях. Лошадёнка тяжело тянула воз по занесённой снегом дороге, то и дело останавливаясь перевести дух. Ветер швырял в лицо колючий снег, а вокруг, насколько хватало глаз, тянулись белые поля да редкие чёрные силуэты деревьев.

Жильё нам выделили на самом отшибе, далеко от железной дороги. Дом оказался старым, с голыми промёрзшими стенами. Печей в комнатах не было, и после первой же ночи стало ясно: жить там невозможно.

— Все на кухню, — распорядилась баба Лиза. — Пока печь топится, не околеем.

Так мы и перебрались всей семьёй в тесное помещение с большой русской печью с лежанкой. Днём оно служило кухней, вечером превращалось в спальню. Но эта лафа продолжалась недолго. Совхозные дрова закончились.

Пришлось ставить железную буржуйку. Пашка вывел трубу прямо в окно, тщательно замазав щели глиной. Топили буржуйку всем, что удавалось собрать: щепками, сухими ветками, обломками старого штакетника. Пока буржуйка гудела, на кухне становилось тепло. Стоило огню погаснуть — мороз почти сразу начинал отвоёвывать дом обратно.

Хлебные карточки нам, как семье учительницы, выдавали исправно, но это были пустые бумажки — хлеба в деревню попросту не привозили. Зато у местных было много картошки. Вот только соль отсутствовала. Соль в сорок пятом на Подолье ценилась на вес золота. Мы варили картошку в мундире, но есть её было невыносимо. От горячей, пресной, совершенно несолёной картофельной массы без капли хлеба нас с бабой Лизой регулярно рвало — желудок просто отказывался принимать эту пищу.