Онлайн книга «Линия иной судьбы 1»
|
Тогда-то я и решил, что пора включать свои взрослые мозги. Раз уж я не могу достать для школы дров, надо попробовать выжать максимум из того, что есть. На следующий день, дождавшись перемены, я подошёл к Екатерине Ивановне. — Екатерина Ивановна… — Что, Валя? — Мне дядя Шура рассказывал… Они, когда в походах ночевали, вокруг костра песок нагревали. Если возле буржуйки поставить старые вёдра с сухим речным песком, он тоже нагреется и потом долго тепло отдавать будет. Мы с ребятами принесём. На Ассе песка много. Она внимательно посмотрела на меня, потом улыбнулась. — Ну что ж… Попробовать можно. Только вёдра сами не таскайте. После уроков позовём сторожа. Через пару дней возле буржуйки уже стояли два старых ведра, почти доверху наполненные песком. Не скажу, что в классе стало тепло, но холод всё же немного отступил. Градуса два-три мы у зимы отвоевали. Так и жили. По утрам я торопился в школу, после уроков вместе с Пашкой таскал хворост для буржуйки, дома помогал по хозяйству, а вечерами соседи, как и прежде, собирались у нашего репродуктора слушать сводки Совинформбюро. День был похож на день, неделя на неделю. Зима сорок третьего окончательно вступила в свои права. Именно тогда, среди январских холодов, мама и баба Лиза вдруг объявили, что мы возвращаемся в Махачкалу. Официальный повод, из-за которого женщины сорвались с места, в моём XXI веке назвали бы запущенным подростковым кризисом. Антонина умоляла приехать и повлиять на её четырнадцатилетнего сына Сергея — двоюродного брата Пашки и Вальки. Серёжка особым патриотизмом не отличался. Пока страна надрывалась на фронте, этот оболтус в тыловой Махачкале совсем отбился от рук: вовсю гулял по девкам, пропадал в порту, выпивал и связался с местной шпаной. Тётя Тоня с ним попросту не справлялась. Предположу, что были и другие, куда более веские причины для этой поездки. Зимой сорок четвёртого никто не пустился бы в тяжелейший путь только ради воспитания трудного подростка. Настоящим мотивом было выживание. Да, мама что-то зарабатывала, но на те гроши купить в станице было нечего, поскольку станичники и сами едва сводили концы с концами. Стоило разговору зайти о Махачкале, как баба Лиза всякий раз оживлялась. — Эх, какая в Махачкале селёдочка… Жирная, каспийская. Посолишь… с лучком, картошечки сваришь — и живи себе. — Мама, ну какая сейчас селёдка? — вздыхала Нина, складывая очередную штопаную рубашку. — Будет. Там море рядом. Хоть по карточкам, а дадут. Не то что здесь… Для бабушки каспийская сельдь была не просто едой. Она была символом сытости, спасением от бесконечного чувства голода и главным богатством Махачкалы. Прямого поезда из Ассиновской не существовало, и мать договорилась о грузовике. Накануне отъезда с утра царила суета. Баба Лиза заворачивала в полотенце краюху хлеба, несколько варёных картофелин и щепотку соли. Мать перевязывала верёвкой узлы, снова и снова проверяя документы, то и дело делая замечания. — Валя, не крутись под ногами. — Пашка, варежки не забудь! — Да помню я… Перед самым отъездом мама перехватила станичную почтальоншу. — Егоровна, — попросила она, — если от Шуры письмо придёт… пожалуйста, сразу перешлите. Вот адрес. Почтальонша аккуратно разгладила клочок старой газеты, на котором мама крупными буквами написала махачкалинский адрес. |