Книга Линия иной судьбы 1, страница 48 – Дмитрий Соловей

Мне тоже хотелось наедятся, что письма от Шуры пропали. За долгую жизнь я слишком хорошо усвоил: на войне почта тоже воюет. Письма теряются, эшелоны попадают под бомбёжки, части снимают с места за одну ночь, а полевые почтовые станции не успевают следом. Да и сам Шура мог оказаться в таком месте, откуда даже извещения о пропавших без вести нередко неделями, а то и месяцами не доходили до родных.

«Он жив, — упрямо повторял я, глядя на бабу Лизу. — Просто где-то затерялся в этой огромной военной круговерти. Выберется. Он сильный. Он не имеет права погибнуть».

Сентябрь принёс долгожданную награду за все весенние труды. Урожай собирали хороший. Наш картофельный опыт с Пашкой полностью себя оправдал: разрезанные клубни дали отличный урожай, и на зиму картошкой мы были обеспечены. Совхоз выдал маме и бабушке положенную долю. Мешки с мукой, пахнущие пылью и сытостью, заняли своё место в углу, а плетёные косы лука и чеснока украсили стены хаты. Голод этой зимой уже не казался таким близким.

В том же сентябре для меня, семилетнего Вальки, началась совсем другая жизнь — школа.

Мама работала в нашей станичной школе, поэтому никакого специального для меня праздника из первого сентября никто не устраивал. В утренней суматохе мать только подтолкнула меня к двери класса, строго наказав сидеть тихо и не позорить её перед коллегами, а сама убежала вести урок у старших.

Моему взрослому сознанию, за плечами которого были институт, работа и полвека жизни, на уроках первого класса делать было нечего. Я знал куда больше того, чему предстояло учиться ближайшие годы.

Но этого, конечно, никто не заметил. Да и весь мой взрослый опыт здесь мало чем помогал. Писать было попросту не на чем. Настоящих тетрадей у школьников не имелось. Писали дети между газетных строк, на полях старых книг, на обороте ненужных бланков.

И тут всё моё взрослое превосходство дало сокрушительный сбой. Одно дело — работать в XXI веке за компьютером или стучать по клавиатуре ноутбука, и совсем другое — совладать с коварным стальным пером № 86.

Мои детские, ещё не окрепшие пальцы не слушались. Мозг требовал идеальной каллиграфии, а рука предательски дрожала. Перо то и дело цеплялось за рыхлую газетную бумагу, брызгало фиолетовыми чернилами и рвало страницы. Чернила, разведённые из сухого порошка, мгновенно расплывались по печатному тексту уродливыми кляксами.

Я потел от напряжения, до боли сжимая деревянную ручку и тщетно пытаясь вывести несчастную букву «А» между строчками фронтовой хроники. Рядом сопели обычные станичные пацаны, которые ещё читали по слогам, но их буквы на полях старых книг выходили куда ровнее и аккуратнее моих. На их фоне я со своими фиолетовыми разводами выглядел форменным двоечником. Мой взрослый разум бесился от бессилия, а детские руки упрямо отказывались ему подчиняться.

* * *

* «Батя» — это позывной сразу нескольких известных партизанских командиров в разных регионах:

Пётр Карпович Игнатов (Кубань/Краснодарский край) — отряд действовал на территории Краснодарского края.

Григорий Матвеевич Линьков — Герой Советского Союза, командовал партизанским диверсионно-разведывательным соединением именно в Белоруссии (южные районы, Брест, Барановичи, Волковыск), тоже носил позывной «Батя».