Книга Линия иной судьбы 2, страница 42 – Дмитрий Соловей

Проблема возникла, когда очередь дошла до какого-то капитана. Тот придирчиво изучал биографию Бориса. Военкомат — не то место, где можно было написать, что родители развелись, а о местонахождении отца ничего не известно. Пришлось излагать правду: отец осуждён по статье 58−10.

Ожидаемо, капитан решил отказать Борису в возможности учиться в ДОСААФ.

Ну-ну… Зря я, что ли, с Борькой репетировал перед зеркалом различные эмоции на все случаи жизни, подробно инструктируя его, как держаться в нужный момент? Подобную ситуацию я предвидел и заранее настроил друга на то, что будущее в его собственных руках. Нужно было убедить капитана — и получить своё.

Борька получил. Потом рассказывал мне, как именно это провернул.

— Сделал шаг назад, уронил голову на грудь, а потом ка-а-ак посмотрю на него. В глазах — преданность делу Ленина-Сталина, на ресницах — честная комсомольская слеза. Голос на полтона ниже, чтобы с хрипотцой, как у Черкасова в «Сталинградской битве». «Товарищ капитан, — говорю, — отец оступился, но я-то комсомолец!»

— А-а-артист, — похвалил я. — Только такое говорить можешь мне и больше никому.

— Что ж я не понимаю, — согласился Борька.

В классе он постепенно возвращал свои позиции. Медленно, но уверенно обаяние работало в его пользу. Не знаю, забыли бы в конце концов одноклассники об аресте Борькиного отца, но тут случилась новая, очень похожая история — и уже с отцом Лёньки Радченко, нашего комсорга.

Отца Лёньки, профессора Кубанского медицинского института, взяли под белы ручки прямо посреди лекции. Вменяли ему статью 58−7 — вредительство. По школе поползли слухи: якобы на кафедре профессора сознательно ставили партийным чиновникам неправильные диагнозы, а советских граждан травили неверными дозировками лекарств.

Ситуацию для Лёньки осложняло и то, что его мама, Софья Марковна, была еврейкой. Само по себе это, конечно, не делало человека виновным ни в каком преступлении. Но в начале пятьдесят второго года происхождение уже могло стать поводом для подозрений и пересудов. В стране уже вовсю раскручивалась кампания против «безродных космополитов», и люди привыкли искать за каждым арестом какой-то тайный заговор.

Теперь в коридорах школы от Лёньки Радченко шарахались, как от чумного. На переменах вокруг нашего обычно весёлого и деятельного комсорга образовался вакуум: парни, которые ещё вчера заглядывали ему в рот, теперь старательно обходили стороной.

На большой перемене Лёнька одиноко стоял у окна, глядя на засыпанный снегом школьный двор. Я посмотрел на Борьку. Тот сжал кулаки, шумно выдохнул и, не говоря ни слова, уверенно зашагал через пустой коридор прямо к Радченко.

Борис, как никто другой в этом классе, знал, каково это: когда твой мир рушится за одну ночь, а вчерашние друзья вдруг начинают смотреть на тебя как на человека, от которого лучше держаться подальше.

— Ты держись, — как мог подбодрил он Лёньку.

— Жизнь она долгая. Многое изменится, — добавил я для комсорга и, заметив недоверчивый взгляд парня, у которого рухнуло буквально всё в жизни, не удержался и добавил: — Вспомни мои слова в начале марта 1953 года.

Экстренное общешкольное комсомольское собрание назначили на вечер четверга. Актовый зал одиннадцатой школы, ещё помнивший новогодний запах хвои, теперь наполнился совсем по другому поводу. На сцене за длинным столом сидел президиум во главе с хмурым завучем и представителем райкома комсомола. Сам зал был заполнен учениками восьмых, девятых и десятых классов.