Книга Линия иной судьбы 4, страница 72 – Дмитрий Соловей

— Двадцать три... Двадцать четыре... — Семён Игнатьевич подался вперед.

Сцепив зубы, я сделал финальный подсед и буквально вырвал гирю вверх на прямую руку. Ноги слегка задрожали, но вес я зафиксировал четко.

— Двадцать пять! — заорали позади меня парни, следившие за нашим противостоянием.

Я аккуратно опустил чугунину на пол. Рука гудела, ладонь покраснела, а дыхание сбилось к чертям.

Семён Игнатьевич убрал секундомер в карман.

— Техника у тебя странная, Жериков. Швунгуешь много ногами. Но силовой импульс держишь правильно. Ладно. Допуск я тебе подписал. Свободен.

Вечером дома я пожаловался Василию на произвол преподавателя.

— Мне бы твои проблемы, — отмахнулся друг. — Меня вот в отпуск не пускают. Летом, когда мужики из механического цеха целыми бригадами на море в Геленджик уезжали, мне вроде как было не положено. Осенью Николай Степанович лично просил: «Татаринов, потерпи, полиэтилен только запускаем».

— И что директор сказал насчёт твоего отпуска? — уточнил я.

— Сказал, что экструдер капризный, кроме меня, на заводе никто настроить не может. Попенял, что я и без того два раза в год ухожу на сессии. И тут же согласился, что высшее образование мне нужно. В общем, я поставил условие, что в августе пятьдесят седьмого я получаю свои законные четыре недели отпуска. А за этот год так и быть, согласен получить денежную компенсацию.

— Смело, — усмехнулся я. — И как директор?

— Покряхтел, за голову похватался, на коньяк в шкафу покосился, но резолюцию «В приказ, август» вывел.

Обсудить дальше тему отпусков мы не успели. Дверь в коридоре хлопнула, послышался тяжёлый шаг и комнату ввалился гигантский Иван Михайлов.

— Как дела, парни?! — радостно завопил он, вызвав у меня некие подозрения.

Я даже принюхался, не пахнет ли от него алкоголем. Впрочем, он сейчас в институте опыты проводит и пропахся суслом, так что не понять, употреблял он его внутрь или просто рядом стоял.

— Васька отпуск он себе на лето выгрыз, — рассказал я. — Через ультиматум. А у тебя как дела? Баба Лиза ворчит, что ты печку на кухне оккупировал со своими деревяшками.

— Не деревяшками, а научными образцами кавказского дуба! — поправил Медведь, усаживаясь на стул, который под его весом жалобно скрипнул. — Я тут в лабе настоял ординарное вино на термообработанной щепе. Так Николай Александрович Валежников, завкафедрой нашей, как попробовал — аж глаза зажмурил. Пахнет, говорит, как классное марочное пятилетней выдержки! Кричал, что это переворот в советском виноделии, экономия миллионов рублей на бочковой таре!

Иван победоносно ухмыльнулся.

— Валежников меня теперь только что на руках не носит. И то ровно по той причине, что веса во мне сто двадцать килограмм, хребет сломает. Но тему продвигает на ура. Кстати, Жериков, твоя Тоня-староста сегодня в коридоре меня поймала, пытала с пристрастием: «Правда ли, что твой друг Валентин одной левой пудовую гирю перед Семёном Игнатьевичем крутил?» Сказал ей, что рука была правая. Так что, Валя, готовься — девчонки с твоего курса уже делят, кто тебе конспекты по процессам и аппаратам отдаст.

Настроение у Медведя явно зашкаливало, и, как я успел заметить, дело было не только в удачных опытах с вином и признании Валежникова. Ванька буквально светился изнутри.