Книга Линия иной судьбы 5, страница 9 – Дмитрий Соловей

Из-за открытия фестиваля расписание поездов перекроили. Все свободные локомотивы и пассажирские составы МПС были брошены на обслуживание фестивальных эшелонов с иностранными делегациями. Даже мое ведомственное предписание Министерства обороны с гербовыми печатями не помогло в кассе суточного бронирования.

Усталая кассирша лишь развела руками:

— Молодой человек, до второго августа на Новороссийский поезд вся бронь закрыта под комсомольские нужды. Ждите, как появится окно.

Таким образом, судьба подарила мне возможность своими глазами увидеть начало фестиваля.

В день открытия мы с Беловым договорились встретиться у метро «Парк культуры». Добраться туда оказалось непросто. Садовое кольцо было забито до отказа. Народу высыпало столько, что я то и дело прижимал локоть к правому боку, опасаясь, как бы в этой толпе мне снова не поправили ребра.

Люди стояли на крышах троллейбусов, висели на фонарных столбах и высовывались из окон домов.

По Садовому кольцу медленно двигалась бесконечная кавалькада открытых грузовиков, украшенных цветами и коврами. В кузовах ехали иностранцы. Настоящие, живые иностранцы — чернокожие, азиаты, люди в национальных костюмах! Они махали руками, кричали, пели. Москва отвечала им сплошным, оглушительным ревом. Девчонки плакали от восторга и бросали в грузовики букеты цветов. В воздух взлетали тысячи разноцветных воздушных шаров и белых голубей. На каждом углу гремели духовые оркестры.

Больше всего советских людей поражали, конечно, наряды. Прямо передо мной медленно проехал грузовик с индийской делегацией — женщины в ослепительно ярких сари из тончайшего шелка, расшитых золотыми нитями. Они не обращали внимания на пыль Садового кольца и щедро бросали в толпу лепестки каких-то цветов.

Следом катила платформа с африканцами в длинных, до пят пёстрых туниках. Наши люди, никогда не видевшие чернокожих вживую, прорывали кордоны милиции, чтобы просто пожать им руки. Африканцы в ответ смеялись, подхватывали советских мальчишек на руки и кричали на ломаном русском:

— Мир! Дружба!

Борька нацепил на лацкан пиджака официальный значок с фестивальной ромашкой. Его лицо светилось чистым восторгом — восторгом человека, гордого за свою страну.

Я наблюдал за этой бурлящей, пьянящей свободой человеческой толпы. Железный занавес прямо сейчас давал глубокую трещину. Люди, которые ещё недавно с испугом оглядывались на каждый черный «воронок», сегодня обнимались с иностранцами прямо посреди улицы и менялись значками.

В ГУМе, куда мы заглянули позже, творилось нечто невообразимое. Гости столицы скупали советские хохломские ложки, матрешки и прочую сувенирную продукцию. Атмосфера была настолько заряженной, что даже у меня, человека, знающего, к чему приведет эта «оттепель» через тридцать лет, захватывало дух.

Повторно это шествие мы посмотрели у Бориса дома. Телевизор включался не сразу. Требовалось несколько минут, чтобы все шестнадцать радиоламп прогрелись и на маленьком экране наконец появилось изображение. Сигнал в Бабушкино, которое считалось глухой окраиной, был скверным — картинка то и дело шла рябью, двоилась и срывалась в горизонтальные полосы.

Борис без конца вскакивал с дивана и поправлял комнатную антенну-рогатку, пытаясь поймать устойчивый сигнал.