Книга Линия иной судьбы 5, страница 113 – Дмитрий Соловей

— Ключ! Живо задрайку снимай! — крикнул Королёв инженерам.

Болты поддались не сразу, прикипев от жара при атмосферном спуске. Наконец крышка люка отошла в сторону. Серёга первым нырнул внутрь и аккуратно вытащил сначала Белую, а затем Пёструю.*

Девчонки выглядели уставшими, их шерсть свалялась, но стоило им почувствовать твёрдую землю и увидеть знакомые лица, как они завиляли хвостами и принялись облизывать всех подряд.

— Ну-ка, Жериков, давай проверим твою работу, — Яздовский подошёл к Пёстрой, которая сидела на траве, смешно растопырив лапы в «шортах».

Мы с Тоней опустились к Белой и начали ощупывать боковые швы. Каучуковые липкие застёжки держались крепко. За время тряски, невесомости и перегрузок они не сдвинулись и не порвались.

Тоня расцепила ленту. Я отметил, что подгузник превратился в тяжёлую гелевую подушку. Гидрогель внутри сработал безупречно, забрав всю влагу в невесомости и не выпустив обратно ни единой капли. Яздовский лично, на глазах у замершего Королёва, провёл рукой по животу Пёстрой. Затем осмотрел датчики телеметрии, закреплённые на коже собаки.

— Сухо… — произнёс полковник, и его лицо озарилось триумфальной улыбкой. — Абсолютно сухо, Сергей Павлович! Никаких опрелостей, кожа чистая, датчики целы.

Собаки были живы, здоровы и, кажется, даже сами не поняли, какого масштаба научный прорыв совершили вместе со мной.

Глядя на виляющих хвостами четвероногих космонавтов, я невольно усмехнулся своим мыслям. Я точно знал, что Юрий Гагарин в 1961 году летал без всяких подгузников, а перед самым стартом ему пришлось просить остановить автобус, чтобы справить нужду прямо на колесо. Эта случайность потом превратилась в незыблемую традицию космонавтов. Каждый последующий экипаж повторял этот ритуал «на удачу».

«Ну уж нет, Юрий Алексеевич, — подумал я. — В этой новой реальности мы традицию отменим. Никаких остановок у колеса на глазах у государственной комиссии. Гидрогель избавит первый отряд от этих деликатных проблем, да и конструкторам не придётся ломать голову над сложнейшими ассенизационными системами для первых коротких витков».

Из размышлений меня вырвал Королёв. Он подошёл к Тоне, державшей на руках Белую. Бесцеремонно забрав у неё отработанный подгузник, он взвесил его на руке, оценивая, сколько жидкости вобрал в себя полимер, и тоже улыбнулся.

— Жериков… Ай да химик! — громко произнёс он, повернувшись ко мне. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты нам руки развязал. Теперь мы можем проектировать кабину под человека, не боясь, что физиология сорвёт полёт или сожжёт электронику.

Белая и Пёстрая тем временем весело залаяли, словно подтверждая слова Главного конструктора.

Чуть поодаль, за линией оцепления, я увидел Пашку. Брат стоял у грузовика, смотрел на меня и тоже улыбался. Я махнул ему рукой и показал жестом, что напишу письмо. Пересечься и поговорить у нас больше не получится. И у него, и у меня сейчас начнётся шквал бумажной отчётности.

Мне уже заранее дурно становилось от одних только мыслей о предстоящей писанине. Впереди маячили акты приёмки-передачи опытных образцов «изделия СУ-1», протоколы взвешивания полимера до и после экспозиции в невесомости, а также акты списания химических реактивов. Отдельной головной болью стоял отчёт по биологической безопасности для Института авиационной медицины: с фиксацией температуры кожи животных под подгузником, анализом на отсутствие дерматитов и, упаси бог, малейших следов токсического воздействия. Каждый лист — в четырёх экземплярах, под роспись председателя госкомиссии, с обязательной визой офицера Первого отдела.