Книга Накажи меня любовью, страница 135 – Анна Ковалева

Прикрываю глаза и вижу, как захожу в квартиру, как сползаю по стене на пол, сворачиваюсь в клубочек. По глазам струятся горячие слезы, а из горла рвутся крики.

«Будь ты проклят, Ковалевский, будь ты трижды проклят!!! Надеюсь, однажды ты будешь подыхать так же, как я сейчас. Ненавижу тебя, ненавижу!».

Не знаю, зачем это делаю. Все равно эти полные муки слова никто не услышит. Но продолжаю исторгать из себя проклятия вперемешку со слезами.

И это вроде бы помогает. Постепенно приступ стихает и я улиткой ползу в ванную. Долго смотрю на себя в зеркало, пока не накрывает новой волной. Теперь уже волной отвращения и ненависти к самой себе. К своему проклятому телу. Снова и снова проигрываю в голове последние слова мужа и во мне что-то ломается. Громко, с хрустом, с надрывом.

Потом в голове появляются и другие голоса, но я уже не разбираю кто из них кто. Где Сашка, а где Костя. Понимаю лишь одно — я паршивая дрянь, грязная шлюха, которая не заслуживает человеческого отношения к себе. И эту дрянь надо наказать. К чему я и приступаю с особым рвением.

Чем-то тяжелым разбиваю зеркала, одно за другим, руками выдираю осколки, раздирая плоть, при этом боли не чувствую. Да и кровь воспринимаю как яркую красную гуашь. Из ванной перехожу в гостиную, спальню, продолжая свой кровавый ритуал. Крушу на пути все, в чем вижу свое отражение.

Под конец выдыхаюсь, падаю на колени в кучу осколков и замираю. В голове роятся нехорошие мысли. Додумать их, к счастью, не успеваю. Громкий крик бьет по ушам, а материнские руки притягивают к себе, удерживая на самом краю пропасти.

Все это я вспомнила, но рассказывать, естественно, не буду никому. Даже матери. Я замыкаюсь в себе и ничего больше не говорю. Позволяю проводить над собой манипуляции, вкалывать себе лекарства, но не более того.

Все то же самое длится и в последующие дни. Я совсем перестаю разговаривать, на врачей вообще не реагирую, маме только коротко киваю. Отказываюсь есть, предпочитая заползти в свою раковину и спрятаться от мира. Больше всего хочу, чтобы меня оставили в покое. Но этого не происходит, меня трогают, тормошат, что-то втолковывают.

— Тая, подпиши пожалуйста, — на третий день мама протягивает мне какие-то документы. Я вижу ее осунувшееся лицо и покрасневшие глаза, но из клетки, в которой я себя заперла, так просто не освободиться. Да и желания нет. Кажется, я окончательно сломалась. Поэтому так же молча подписываю бумаги и откидываюсь на подушку, прикрыв глаза.

— Умница, — мама целует в лоб, — это для твоей же пользы.

А на следующий день меня перевезли в психо-неврологический реабилитационный центр. Но мне и это было по барабану, в тот момент и комната, обитая белым войлоком, меня вполне бы устроила. Обошлось, правда, без этого, палата была современная, с необходимыми удобствами, до коих, увы, мне дела особо не было.

Меня посещали врачи, продолжали допытываться о происшедшем, о причинах моих поступков, но все уходили ни с чем. Я лежала, молча глядя в потолок. Из-за категорического отказа принимать пищу, подключили парентеральное питание. Тут я уже начала сопротивляться, но мне опять начали вкалывать нейролептики. После этого начала много спать, и это было самое лучшее, что случилось со мной за последнее время.