Книга Распятая любовь, страница 106 – Анна Ковалева

— Ладно. — Глеб делает последнюю затяжку и тушит окурок. Потом кивает в сторону противня. — С чем?

— Что?

— Киш, спрашиваю, с чем?

— С курицей и грибами.

— Угостишь?

— А надо? — отхожу к окну, выглядываю наружу, но машины Миши не вижу. А с Глебом наедине становится как-то неуютно. Он смотрит так, будто не только под одежду, но и под кожу хочет мне влезть. — Помнится, ты мне говорил, что скорее будешь давиться полуфабрикатами и дрочить в душе, чем придешь ко мне и будешь давиться моей стряпней.

— Я такое говорил разве? Когда? Не помню.

Глеб озадаченно трет заросший короткой бородой подбородок, я же качаю головой. Правда не помнит или притворяется?

— Когда в салон приходил, угрожал оставить без штанов и выпнуть с работы. Припоминаешь?

Глеб молчит, опускает взгляд, нервно сцепляет ладони в замок.

— Припоминаю. Я вел себя как мудак тогда. Прости.

— Глеб? Тебя что, женушка совсем кормить перестала? Что ты вдруг соскучиться решил по моей стряпне?

Изображаю смех, а у самой на душе кошки скребут. С каждой минутой на душе все тревожнее становится. Что произошло с бывшим, что он начал вести себя вот так? Даже раскаяние выдал. И на игру непохоже от слова совсем.

— Нет больше Анжелы. Я подал на развод и отправил ее к папочке.

— О как, — усмехнулась. — Что, срок годности у любимой вышел? Пришла пора менять на новую?

— Анжела сделала аборт…

Господи. От такого заявления я на минуту впала в ступор. А сарказм застрял где-то в глотке. Теперь понятно, почему Бессонов такой убитый. Передернуло от этой новости даже меня.

— Но как? Зачем? — вырвалось у меня само собой.

— Не хотела рожать, — зло оскалился Глеб. — Наглоталась какой-то дряни, полезли осложнения. Страшная аллергия, кровотечение. Еле откачали.

— Господи…

— А еще она связалась с каким-то козлом на стороне. Так что теперь я еще и рогоносец. И непонятно вообще, был ли тот ребенок моим. Чудесная картина, правда?

Снова повисло молчание. У меня закончились все слова. Как бы по-скотски ни вел себя Глеб, но такого бумеранга я ему никогда не желала.

— Что, даже злорадствовать не будешь? — уныло спрашивает он меня.

Вместо ответа я молча отрезаю и подаю ему кусок киша, ставлю кружку с чаем.

— Ешь, Глеб. — чувствую себя дурой, за то что поддаюсь внезапной волне жалости. Глеб в свое время меня не пожалел. Но я не из тех, кто будет добивать лежачего. — Потом можешь подождать Мишу и Захарова в гостиной. А мне пора.

— Лана! Не уходи! — Глеб вдруг хватает меня за руку, смотрит с таким отчаянием в глазах, от которого вымораживает все внутри. — Пожалуйста!!! Посиди со мной.

— Не могу, Глеб. — мягко высвобождаюсь из его хватки. — И не хочу. Сейчас Таня придет, можешь с ней поговорить.

Быстро развернувшись, выхожу из комнаты. Успеваю заметить как Глеб обхватывает руками голову. Я его понимаю. Падать всегда больно. Особенно когда ты один.

Но это уже не мои проблемы. Глеб сам выбрал свой путь, и сейчас пожинает плоды своего выбора. Тут уже ничем не помочь.

— Миша, нет!!! — просыпаюсь утром со слезами на глазах и бешено колотящимся сердцем. В комнате пусто, видимо, муж уже встал.

За окном разгорается рассвет. Ослепительный в своей красе, но мне сейчас не до небесного великолепия.

Закутываюсь в одеяло и обнимаю себя руками. После сна меня всю потрясывает от эмоций. Прежде всего, от страха.