Книга Мировая история риса. Белые деньги. Социально-политическое путешествие по рисовым полям, страница 66 – Франческа Грациоли

В сезон сбора урожая огромные участки земли покрывались ярко-красными пятнами томатов. На специальных консервных заводах кипела работа – там перерабатывали и упаковывали все, что требовалось для местных рынков.

В 2009 году в Сенегале стоимость импортированного китайского концентрата, включая таможенные пошлины, оказалась как минимум в два раза ниже цены на сенегальский продукт^[131]. В таких условиях было невозможно выдержать конкуренцию, и заводы стали закрываться один за другим. Томаты оставались гнить на полях, а фермеры теряли инвестиции, оставаясь ни с чем.

Так начинаются новые пути миграции из Сахели – от заброшенных рисовых полей к теплицам Альмерии^[132], от деревень Казаманса^[133] до строительных площадок Марселя, от местных рынков к улицам Европы. Работники, как и в прошлом, становятся объектами торговли, но уже в качестве мигрантов, а не рабов. Однако разница между этими двумя категориями скорее семантическая, чем сущностная, поскольку соотношение сил остается неизменным. Тот, кто производит, остается внизу цепочки формирования стоимости, и плоды его труда продолжают кормить других.

Рис, как и помидоры, представляет собой небольшую геополитическую мозаику. Он показывает, что власть находится не только в руках тех, кто командует армией или живет во дворце, но и у тех, кто определяет цену на зерно, контролирует его сорта и регулирует международную торговлю. Глобальный рынок риса – это шахматная доска, на которой Сенегал веками играет одну и ту же роль: поставщик сырья (включая людей) и покупатель готовой продукции.

Некоторые границы приходится разрушать, чтобы ощутить полноту жизни. Другие – принимать, по крайней мере, на начальном этапе. Как это часто бывает, мое окно – это окно машины. Оно создает иллюзию сопричастности к месту, мимо которого мы проезжаем, несмотря на то что я не являюсь его частью.

У моего водителя, Абдула Кане, похоже, есть информатор. И это кто-то из моей группы. Ведь Абдул всегда находит меня, даже если я не пишу ему заранее. Он тот, кто должен справиться с моим безумием, вызванным тем, что я столько времени провожу в машине.

Как дела? Все ли хорошо в семье? Что скажешь о новых обитателях улицы – о буркинабе', бежавших от внутригосударственных конфликтов? Недавно открыли еще один торговый центр. Кто его владельцы? Обычные люди, верно?

Это словно осторожный танец. Мы никогда не называем громких имен. Мы говорим о цене на рыбу, комментируем все более заметных китайских продавцов на рынках под открытым небом, отремонтированные мечети и новый ливанский ресторан.

По радио звучит то французский язык, то волоф. Они постоянно сменяют друг друга. Я теряюсь в паузах между словами. Вскоре мы застреваем в пробке. Молодой человек продает орешки в тусклых пластиковых бутылках. Девушка держит у груди чипсы, а на спине у нее сидит ребенок. Малыш внимательно следит за каждым движением матери, словно он – талисман, охраняющий ее сзади.

Но это всего лишь тени, ведь жар и сытость после недавнего приема пищи погружают меня в сон. Немного позже меня будит симфония гудков. Два глаза, словно подвешенные в воздухе, пристально смотрят на меня.

Они принадлежат женщине, чей образ ярко выделяется на двухметровом плакате. Она одета в изящное красное платье, а в руке держит поднос.