Книга Приступить к ликвидации!, страница 45 – Алексей Махров

Я проверил «Браунинг» и «Парабеллум», облачился в шинель, махнул обувной щеткой по сапогам, сказал сам себе «С богом», и вышел.

На улице уже давно стемнело. Февральский вечер опустился на Минск быстро, как падает тяжелая портьера в конце спектакля. Фонари на Юбилейной горели редко, словно немцы экономили электричество, зато ресторан «Норд» встретил меня потоками яркого света. Давешний швейцар у входа вытянулся, кивнул, словно старому знакомому, предупредительно распахнул передо мной дверь.

— Добрый вечер, герр лейтенант, — приветствовал он меня. — Рад снова вас видеть!

— Добрый вечер, любезный, — барственно бросил я, кладя в ладонь швейцара купюру в пять марок.

Внутри привычно пахло дорогим табаком и еще чем–то сладким — вроде свежеиспеченного печенья. Я снял шинель, фуражку, перевесил ремень с кобурой на мундир, расправил складки, провел рукой по волосам и прошел в зал.

В сравнении со вчерашним вечером посетителей оказалось мало. Возможно, время еще было слишком раннее — около шести. Сейчас в зале сидело всего три–четыре небольших компании. За столиком у окна расположились два пожилых майора с рюмками шнапса в руках — уже изрядно набравшихся, судя по неловким движениям. У рояля на небольшой эстраде сегодня сидел пожилой пианист в смокинге и наигрывал что–то негромкое.

Я на полном автомате выбрал столик в углу, с хорошим обзором. Сел лицом к двери, спиной к стене. Официант — молодой парень в белой рубашке и черном жилете — подошел мгновенно, словно вырос из–под земли.

— Добрый вечер, герр лейтенант. Что желаете?

— Пиво, — сказал я. — Темное. И гренки с сыром.

— Слушаюсь.

Он исчез так же быстро, как появился. Я откинулся на спинку стула, положил руки на стол, расслабился. Пианист заиграл что–то из старых немецких шлягеров — кажется, «Lili Marleen». Мелодия плыла по залу, создавая атмосферу уюта и фальшивого спокойствия.

Фон Вондерер появился минут через десять, сразу же целенаправленно двинувшись к своему постоянному столику, в отгороженный ширмами «кабинет». Он пришел не один — с ним был Эрик Мертенс. «Доберман» окинул зал быстрым, цепким взглядом, сразу увидел меня, и кивком подбородка указал шефу на мое присутствие. Майор резко остановился, медленно повернул голову в мою сторону.

Даже на таком расстоянии я увидел, как дернулось лицо абверовца. Черная повязка на месте носа делала его выражение почти гротескным — ненависть и ярость казались гримасой веселья. Вондерер что–то коротко сказал Мертенсу. Тот бросил на меня еще один взгляд и прошел в «кабинет» один. А майор решительно направился к моему столику.

Он шел медленно, с достоинством, как и подобает немецкому офицеру. Форма сидела на нем безупречно, сапоги, начищенные до зеркального блеска, отбрасывали на мебель «зайчики». Только «черный квадрат» на его арийской морде нарушал гармонию.

— Добрый вечер, герр лейтенант, — сказал он, останавливаясь у моего столика. Голос его звучал ровно, но я чувствовал, каких усилий ему это стоит — майора буквально трясло от ненависти. — Не возражаете, если я присоединюсь?

— Прошу, герр майор, — я указал на стул напротив. — Буду рад компании.

Вондерер изящно сел. Жестом подозвал официанта.

— Коньяк. Французский.

— Слушаюсь, герр майор, — официант вопросительно посмотрел на меня, я в ответ молча отхлебнул пивасика и громко хрустнул гренкой, показывая, что вполне удовлетворен своим бухлишком и «повышать градус» не собираюсь.