Книга Воздушная кавалерия. Том 1, страница 9 – Джек из тени

Видя убитого горем своего отца, я впервые почувствовал не только свою, но и чужую боль. И она, эта чужая боль, ощущалась гораздо острее, чем собственная. Наверное, потому, что моя трагедия была всего лишь странным техническим сбоем или простой системной ошибкой, а его трагедия была крушением целого мира. Пусть его собственного мира, а не всего, но эта боль (мне так казалось) была далека от моей. Я смотрел на этого сломленного горем мужчину, и мой привыкший к аналитике ум впервые столкнулся с переменной, которую не мог просчитать. Этой переменной было чувство вины. Осознание того, что именно я являюсь причиной его боли и его проклятием, было невыносимым.

— Пролежни будут, — буднично нарушил тишину лекарь, снова натянув на себя личину прагматичного ремесленника. — Необходимо будет переворачивать лежачего каждые два часа и протирать камфорным спиртом, иначе сгниёт заживо. Я объясню твоим матросам, как ухаживать за лежачим больным.

Он похлопал отца по плечу, но тот даже не отреагировал. Без всякого сочувствия медик взглянул на меня ещё раз, подхватил свой саквояж и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоём. Я — калека, запертый в бесполезном куске мяса. И он — отец, потерявший сына, хотя тот все ещё дышал.

Андрей Ильич поднял голову. По его щекам текли слёзы, которые он даже не пытался вытереть. Он посмотрел на мои ноги, а потом на меня, и в его взгляде было такое отчаяние, что мне захотелось закрыть глаза, лишь бы не видеть этого.

— Кирилл… сынок… — прошептал он, и этот шёпот казался страшнее любого крика.

Отец подошёл к койке и опустился на колени рядом со мной. Его большая рука — грубая, мозолистая рука капитана и воина — осторожно коснулась моей бесчувственной ноги и медленно и ласкова сжала.

Мы оба понимали, что вердикт уже вынесен и обжалованию не подлежит.

* * *

Все последующие дни слились для меня в одну бесконечную серую череду монотонных часов. Я погрузился в бесконечный цикл унизительных процедур и беспросветной тоски. Время будто потеряло свою линейность, а мой мир опять сузился до трёх параметров, и на этот раз они немногим отличались от предыдущих: пространство каюты, запах лекарств и скрип койки. Ко всему из этого я уже начал постепенно привыкать.

Я стал вещью.

Дважды в день кто-то из матросов заходил ко мне, чтобы покормить. Обычно это был молодой парень Валера, что выжил в той мясорубке с пиратами. Кормил он меня молча, стараясь не смотреть на меня. Он отводил свой взгляд от моего лица, как только замечал, что я смотрю на него, а по его движениям можно было понять, что испытывает он к лежачему инвалиду лишь жалость и брезгливость. А я, бывший руководитель отдела, состоящего из тридцати блестящих инженеров, теперь не мог даже самостоятельно поднести ложку ко рту, потому что лежать на боку было больно, а сидеть ещё больнее.

Четыре раза в день приходило сразу два матроса и переворачивали меня, как мешок с картошкой, чтобы не образовывались пролежни. Они старались не смотреть на мои безвольные, а оттого никчёмные ноги. Эти ставшие бесполезными конечности были чужими для меня, но они были и чужими для них, и только лишь служили напоминанием о том, как хрупка жизнь и как легко она может сломаться.

И всё это время в моей голове шла тихая, но изматывающая гражданская война, в которой принимали участие две абсолютно противоположные личности.