Книга Печать пожирателя 9, страница 95 – Илья Соломенный

— Друг с другом? Я думал, они правят заодно.

Капитан дико рассмеялся, но в смехе не было ни капли веселья.

— Заодно? Да они друг друга люто ненавидят! Между ними — вечная грызня! За территории, за ресурсы, за какую-то древнюю хрень из забытых храмов. Махараджи чаще всего воюют чужими руками, подставляют, устраивают засады. Весь этот их «порядок» — он висит на волоске. Одна большая война — и всё это, — капитан широко взмахнул рукой, — превратится в кровавую труху. А нам, простым людям, остаётся только молиться, чтобы эти твари друг друга не сожрали окончательно. Потому что если кто-то один станет сильнее всех… ему уже никто не сможет помешать.

Я выдержал паузу, давая его словам осесть в спёртом воздухе убежища. Картина вырисовывалась чёткая и безрадостная: клубок змей, вечно грызущих друг друга за хвост.

Но мне нужно было закинуть удочку насчёт Совета — и я решил это сделать.

— И кто держит в узде этих… махараджей? — спросил я, всматриваясь в уставшее лицо капитана, — Кто-то же должен стоять над этой грызнёй? Совет, какой-то орган, который задаёт правила?

Сингх уставился на меня, будто я спросил, почему небо зелёное. Потом из его груди вырвался хриплый, короткий и абсолютно безрадостный смех. Он тряхнул головой, и тюрбан съехал ещё больше набок.

— Ты о чём, приятель? — он вытер рот тыльной стороной ладони, — Ты сейчас про какую-то другую Индию рассказываешь? Из новостных голограмм для белых людей? Тут нет никаких «органов»! Нет никаких «правил», кроме одного: сила решает всё! Тот, кто сильнее — прав. А тот, кто слабее — или служит, или становится обедом. Махараджи — это и есть вершина пищевой цепи. Над ними никого нет. Только пустое небо да жадные взгляды таких же, как они.

Он помолчал, вглядываясь в меня, и в его глазах читалось некое подобие жалости.

— Ты, я смотрю, из тех, кто думает, что везде есть порядок, правительства, протоколы. Цивилизованный мир, мать его, — Он плюнул на пол, — Забудь. Всё, что ты видишь на поверхности — эти небоскрёбы, летающие паланкины, голографических танцовщиц — это шелуха. Блестящая обёртка на гниющем продукте. Всё это либо украдено, либо сляпано в кустарных мастерских такими же отбросами, как я. Всё держится на костылях и на жадности горстки ублюдков, которые выжимают из страны все соки, пока сами прячутся по своим норам. Они не строили этот мир. Они его присвоили. И качаются на этих качелях, пока верёвка не порвётся.

Он обвёл рукой своё убежище — скудное царство проводов, оружия и разобранных артефактов.

— Вот это — настоящая Индия. Та, что в подвалах, на свалках, в вот таких вот щелях между этажами. Всё остальное — театр. Очень дорогой, очень кровавый театр. И махараджи в нём — и режиссёры, и зрители, и главные актёры. И суфлёров у них нет.

Его слова повисли в воздухе тяжёлым, гнетущим облаком.

Картина была ясна и беспросветна: джунгли, где хищники пожирали друг друга, а всё, что казалось цивилизацией, было лишь блестящим фасадом на груде костей.

В принципе — после видений слуги Туманоликого я чего-то такого и ожидал…

Сингх пристально посмотрел на меня, его взгляд, всего несколько минут назад полный усталости и ярости, теперь стал оценивающим.

— Ладно, — сипло произнёс он, отставляя флягу, — Хватит про местный зоопарк. Твоя очередь. К чему все эти вопросы? Чего ты вообще хочешь? Зачем тебе влезать в это осиное гнездо? Что ты ищешь в Индии, чужеземец?