Книга Позывной: "Дагдар". Часть 1, страница 28 – Артём Март

Когда я спустился в землянку узла связи, Каширин сидел за столом, склонившись над разобранной рацией. Он услышал мои шаги, вздрогнул всем телом, резко обернулся.

Рука его сделала какое-то движение — быстро, суетливо. Что-то задвинул в ящик стола.

— Ой, товарищ прапорщик! — голос у него был тонкий, нервный. Он заулыбался, но улыбка вышла натянутая, будто маска. — А я… это… рацию настраиваю. Связь сегодня капризничает. Вы по делу?

Я подошёл к столу. Кивнул на разобранную рацию, но смотрел на ящик. Тот самый, куда он что-то спрятал.

— Вот эту что ли? Разобранную?

— Ну, — Он отодвинул рацию вместе со всеми деталями подальше от себя. Растерянно добавил: — это глубокая настройка

— Я вижу, — сказал я суховато. Потом глянул на радиста — Да. Я по делу. Список трофеев надо в штаб передать. Пусть скажут, что с этим делать.

Я положил листок перед ним. Каширин схватил его, закивал, забормотал:

— Конечно, конечно, товарищ прапорщик! Всё сделаю, в лучшем виде. Сейчас, только… только настрою частоту и…

Он говорил и говорил, а глаза его всё время косились на ящик. Пальцы нервно теребили край листа, мяли бумагу.

Я молчал. Смотрел на него.

Он почувствовал этот взгляд, замер. Сглотнул. Кадык его дёрнулся.

— Юра, — сказал я спокойно. — Что ты там прячешь?

Он побледнел. Мгновенно, как лампочку выключили. Лицо радиста стало серым.

— Где? — переспросил он, делая вид, что не понимает. — А, это… это так, запчасти… Схемы… Ничего интересного, товарищ прапорщик, служебное, личное…

— Покажи.

Между нами повисла пауза. Каширин замер секунд на пять, не меньше. Я слышал, как гудит аппаратура, как где-то за стеной скребётся мышь.

Потом Каширин выдохнул. Шумно, обречённо. Открыл ящик, достал небольшую жестяную коробку из-под чая. Поставил на стол, открыл крышку.

— Это… это моё хобби, товарищ прапорщик, — сказал он тихо, виновато. — Я понимаю, что нельзя, но… посмотрите, это же просто безделушки. Для души. Никакого криминала.

Я наклонился, заглянул в коробку.

В ней, в аккуратных ячейках из картона, лежали патроны. Разные. Длинные винтовочные, короткие пистолетные. Латунные гильзы тускло поблёскивали в свете лампы, стальные матово отсвечивали.

Каширин, видя, что я рассматриваю его коллекцию, расслабился. Даже оживился как-то. Начал говорить — сначала осторожно, потом увлечённее, забывая о страхе:

— Вот это американский 30−06, для «гаранда», ещё со Второй мировой. У пастуха в Чахи-Абе выменял на соль. А это наш, 7.62×54R, но гильза латунная, редкость. Вот ещё. Видите клеймо? Английский 303. А этот, видите, ободок у шейки? Пакистанский 7.62 НАТО, у них своё производство, качество так себе, пуля болтается. А вот китайский — для АК, 7.62×39, штамповка грубая, но патрон как патрон, бьёт исправно…

Он говорил с такой страстью, что лицо его на минуту стало живым. Даже настоящим. Всякая суетливость исчезла из его выражения. Оно сделалось увлечённым, почти счастливым.

Я слушал, кивал, разглядывал коллекцию. Потом полез в карман. Достал патрон. Тот самый патрон, что я нашёл в своей каптёрке ещё в первые дни после приезда. Когда заподозрил, что кто-то рылся у меня в каптёрке без моего ведома.

Я повертел его в пальцах, положил на стол рядом с коробкой.

— Отличная у тебя коллекция, Юра, — сказал я спокойно. — Разнообразная. Китайский есть, американский есть, английский. А вот арабского, я смотрю, не держишь?