Книга В гнезде "Пересмешника", страница 35 – Артём Март

— Давай-ка его набок, — сказал я, — посмотрим, что там сзади.

Мы с трудом переложили кряхтящего от боли Ткаченко на правый бок. Чесноков задрал ему китель, чтобы посмотреть, что сзади.

— Сквозная, — констатировал мехвод, пригибаясь и заглядывая под бок Диме.

— С-сука… — снова выдохнул Суворов, который, казалось, позабыл все остальные слова, кроме матерных и околоматерных.

Ткаченко нервно, коротко рассмеялся.

— Вон оно как выходит… Все ж… Все ж надо было мне и тогда, когда нам проповедник этот предлагал принять ихнюю веру, отказываться да и все… Не опозорился хоть… А так, выходит… Выходит, все равно мне суждено помирать…

— Ты меньше болтай, и помирать не придется, — сказал я строго, — а то, что сквозная, так пулю из кишков доставать не придется.

— И то… И то верно… — сказал Дима, снова показав нам вымученную улыбку.

— Надо кровь остановить, — сказал Чесноков хмуро.

Едва успел он закончить фразу, как я услышал копошение. Это Суворов распоясался и стал стягивать с себя китель.

— В-вот. Давай распустим на бинты… — сказал он растерянно.

— Мужики! Мужики, вы б поторопились! — сказал Бычка, наблюдая за одним из выходов грота, — Душманы-то, поди, уже очухались! Скоро нагрянут, тогда нам ой как весело будет!

— Успеется, — отмахнулся я. Потом обратился к Суворову, что уже достал нож, чтобы порезать свою ХБшку. — Давай подержу.

Вместе мы порезали его китель. Отделили подкладку. Скомкали его лоскуты, что побольше, вроде ватных подушек. Рукава связали в один бинт. А потом принялись тампонировать раны относительно чистой тканью подкладки, а сверху прикладывать остальное.

Чесноков же затянул всю нашу конструкцию рукавами, пока Дима стонал и скрежетал зубами.

— Не бог весть что, — заключил мехвод, утирая пот рукавом, — но хоть не истечет.

Потом Чесноков глянул на меня и спросил:

— Так… И что дальше?

— А дальше, забираем Диму и уходим. Будем прорываться.

— Его нельзя сгибать. Да и с таким ранением лучше бы вообще не двигаться… Носилки бы…

— Носилок не будет, — сказал я строго.

Мехвод поджал губы. Вздохнул, покачав головой.

Он прекрасно понимал, что как минимум нам не из чего их смастерить. Да если бы и было из чего, то времени на это просто нет.

— Дима… Ты как, ходить можешь?

— Да я… — Ткаченко сглотнул. — Да я, знаешь, что подумал? Оставьте мне вон тот ножичек, которым резали Женин китель, да и идите себе спокойно… А я тут полежу… Отдохну чутка… А то что-то совсем устал…

Чесноков замер с каменным лицом. Я нахмурился.

— Слышь, — вдруг подал голос Суворов. — Ты какой был мямля, такой и остался.

Да только заметил я разительное изменение в тоне этого Суворовского голоса. Если раньше он только и делал, что ругал Ткаченко. Только и мог, что обратиться к нему с настоящей, нескрываемой злобой в голосе, то теперь тон его был иным. Суворов сказал эти слова ровно так, как когда один друг подтрунивает над другим.

— Нечего тут раскисать, — Суворов посерьезнел. — Мы с тобой вон какую мясорубку пережили, а ты, значит, помирать тут собрался?

— Вы со мной не прорветесь, — возразил Ткаченко. — Я ж теперь обуза…

— Одной обузой больше, одной меньше, — Суворов кивнул на Игоря Белых. — Какая нам теперь разница?

— Диму придется поддерживать, — покачал головой Чесноков. — Это выходит, мы с Игорем, да Дима с тем, кто его потащит — это уже четыре небоеспособных, крайне немобильных бойца. Легкая мишень для душманских пуль.