Книга За речкой, страница 35 – Артём Март

Тем не менее эта краткая заминка дала мне немножко времени чтобы оценить пришедших.

Генерал-лейтенант Николаев, несмотря на возраст, выглядел крепким и подтянутым. С первого взгляда можно было сказать — этот человек привык к дисциплине. Привык требовать ее и от других, и от себя. Об этом говорил опрятный во всех мелочах внешний вид офицера: идеально выглаженный качественный костюм «дипломатического кроя», строгий черный галстук, начищенные до блеска туфли, аккуратно зачесанные волосы.

От него исходило ощущение незыблемости, как от гранитного монумента. Каждый жест, каждый поворот головы был выверен, экономичен, лишен суеты.

У генерал-лейтенанта было плотное, коренастое телосложение. Понятно — раньше, в молодости, этот человек имел атлетическое сложение. Но даже сейчас с возрастом он стал скорее солидным, чем тучным. Мощная шея, квадратные плечи под тканью пиджака, крупные кисти рук с короткими пальцами — руки человека, знавшего работу, но давно переложившего грубую силу на других.

Лицо его казалось грубоватым. У него были крупные, тяжелые черты, квадратный подбородок и небольшие глаза. У рта и на лбу — глубокие морщины. Кожа казалась бледноватой, что называется — «кабинетной». Этот человек уже давно, много лет не бывал «в поле», и тем не менее по-прежнему излучал внутреннюю силу. Возможно, излучал ее даже активнее, чем раньше.

Морщины вокруг глаз были не просто следами возраста, а бороздами концентрации — привычкой вглядываться в суть вещей, в донесения, в лица подчиненных, выискивая ложь или слабость. Бледность не была болезненной — это был цвет власти, отшлифованной годами в кабинетах с приглушенным светом и плотными шторами.

Николаев носил седые тонковатые волосы, которые он зачесывал назад. Глаза его поблескивали холодной внимательностью и расчетливостью. Офицер уже давно не разменивался на эмоции. Он привык анализировать.

Его взгляд скользил по мне, по стенам камеры, по Давыдову и Арсеньеву, словно сканируя местность перед принятием стратегического решения. Ни тени сомнения, ни искры человечности — только холодный, безжалостный расчет.

И потому он казался мне самым опасным «противником» в этой камере. Если, конечно, он был противником. А это покажет только время.

А вот образ полковника Арсеньева, хотя и не сильно, но все же контрастировал с Николаевым. Контрастировал по большей части внутренней энергией, которую излучали эти люди.

Если Николаев был сгустком холодной, контролируемой силы, то Арсеньев напоминал разряженную батарейку — напряжение еще было, но оно уже не могло ничего питать.

Арсеньев казался сломленным, хотя явно пытался это скрыть от остальных. В первую очередь такое состояние полковника выражал его взгляд — нервный, нарочито строгий, и в то же время превращавшийся в опасливый, когда люди вокруг начинали внезапно говорить или двигались. Опасливость эта граничила с затравленностью.

Его глаза, карие и когда-то, наверное, живые, теперь метались, как пойманные птицы, не находящие выхода из клетки. Они цеплялись за лицо Николаева, ища одобрения или хотя бы отсутствия гнева, скользили по Давыдову с плохо скрываемым раздражением, на мгновение останавливались на мне — и в них вспыхивала смесь страха и злобы, которую он тут же гасил, опуская взгляд.