Книга Изгнанник, страница 237 – Женя Гравис

Ущерб по факту небольшой: партия сырого леса и один склад. При грамотном планировании возгорание будет локальным и не затронет остальных строений. Улики легко свалить на Рощу, оставив рядом с местом преступления травяную вязанку и ведро с остатками керосина. А посчитать ущерб можно по верхней планке, что Смолин и сделал.

Цель очевидна: выставить Рощу виноватой и стрясти убытки лесом. Но Ялгар, точнее, община, делают ход конем и выставляют «виноватого» с чистосердечным признанием – Терентия Кряжева. Роща жертвует одним «деревом» ради спасения всего леса. Это допустимая потеря. Даже в этом случае мировое соглашение еще можно заключить.

Однако… «Решением об эксгумации я поломал Смолину картинку, – понял Дмитрий. – Если бы вскрытие проводил Вельтман – еще был бы шанс уговорить его подделать результаты, но прозектор был не местный, и на него никак нельзя было повлиять».

Признание Кряжева в поджоге флигеля после вскрытия начинает сыпаться. Оно и так звучало довольно неубедительно, несмотря на найденную после пожара вязанку, про которую Терентий Лукич так и не вспомнил. Он и не мог. Улика, судя по всему, была подброшена позже, поэтому ее фотографии не оказалось в отчете пожарных, но она нашлась в отчете полиции. Карточку как будто положили специально, чтобы ее нашел он, Самарин, и начал разрабатывать версию с Рощей.

Интересно, кто ее подбросил? Сам Ружич или кто-то из его подчиненных? В курсе ли они вообще?

Но даже неожиданная эксгумация хоть и перечеркнула план, но открыла новую возможность. Умышленное убийство даже лучше случайного. Такое дело замять уже не получится, оно получит ход и уйдет в губернский суд. В том, что Ружич способен дожать Кряжева до смены показаний, Самарин даже не сомневался.

А дальше – все как и предсказывал учитель Добронравов. Общину разогнать, детей отдать в семьи, лес и землю под ним передать во владения города. А с городским главой Смолин наверняка сможет договориться.

Почти идеальный план при всех подводных камнях, которые внезапно образовались на пути его выполнения. В нем осталась только одна мелкая заноза, которая категорически мешала продвинуться дальше. И называлась она Дмитрий Самарин.

Сыщик уставился на исписанный лист и залпом допил остатки чая из кружки. Все выводы выглядели логичными, убедительными и подтверждались фактами или свидетелями. Даже последний, самый неприятный – о том, что он, Самарин, в этой цепочке теперь уже не инородное звено, а элемент, грозящий обрушить всю конструкцию.

Причастность полиции ко всем этим делам становилась очевидной, если принять в расчет пуговицу и найденную фотокарточку с вязанкой. Самарин еще раз посмотрел на жирный знак вопроса, оставленный возле мотива убийства Анны Мироновой. По здравому разумению то, что это мог сделать Ружич, казалось совершенно нелепым. Какой у него был мотив? Ответ напрашивался лишь один – Андрей Кузьмич с самого начала был в деле и сговорился со Смолиным.

Но как это теперь доказать?

Самарин выглянул в окно, за которым совсем стемнело. Он даже не заметил этого, увлекшись записями. Дмитрий собрал исписанные листы, еще раз все внимательно перечитал. И решил начать со второго жирного знака вопроса, на который пока тоже не находилось ответа: что случилось с Прохором Лобановым?