Книга На афганской границе, страница 117 – Артём Март

Рука моя приближалась к палке, а рычание Булата стало почти непрерывным.

— Мне тоже приходилось терять близких людей, как и тебе, — шептал я псу тихонько.

Внезапно Булат повел ухом. А потом перестал рычать, спрятал клыки, вонзенные в палку. Вместо этого он только заурчал. Видимо, тембр и тон моего голоса как-то повлияли на пса. Дали ему понять, что меня не стоит бояться.

Тогда я решился. Вместо палки потянулся к псу. Сделал это медленно и спокойно. Булат следил за моей рукой. Наблюдал за каждым сантиметром пространства, которое она преодолевала. А потом я тронул жесткую маслянистую шкуру пса. Булат вздрогнул, но не бросился, не зарычал.

— Вот молодец, Булат. Тихо, — зашептал я, поглаживая пса по холке. — Тихо. Все нормально. Я свой.

Ладонь моя спокойно переползла с мощной спины кобеля на его большую голову, я аккуратно погладил его и там, даже почесал за ухом. Потом, набравшись смелости, взялся за палку.

К моему удивлению, Булат отступил. Он только странно пискнул, выпустил ее из пасти, а когда я вытянул корягу, Булат грустно положил голову на лапы. Уставился в пустую стену. Казалось, был я ему теперь совершенно безынтересен.

— Саша! Сашка! Ты там живой⁈ — Появился у вольера Нарыв с кашей, а потом остолбенел.

Я обернулся к сержанту, не прекращая поглаживать усмиренного Булата.

Сержант только рот раскрыл от изумления.

— Возьми палку, не бойся, — сказал я, — и давай чашку сюда. Я его покормлю.

Часовой раскрыл ворота, и уазик вкатился внутрь заставы. Остановился возле казарм. Из-за руля выбрался сержант в шинели. С пассажирского вышел ефрейтор. Последний обошел машину, открыл заднюю дверь и достал посылку. Потом вынул из кармана шинели пачку писем и телеграмм, принялся выкрикивать фамилии солдат.

Сержант же торопливо направился к дежурному, потом, вместе с ним в расположение. Видимо, что-то пришло и для шефа, а может быть еще кого-то из начсостава.

Наряд пограничной почти прибыл на заставу за полчаса до боевого расчета. Бойцы построились у машины, ожидая, назовут ли их фамилию.

— Глушко! — Кричал ефрейтор, размахивая письмом.

— Я!

— Горицавия!

— Гию позовите! Ему пришло что-то!

— А кому посылка?

— Да погоди ты! Щас дойдем! Кенджиев!

— В наряде! Давай сюда, я передам!

— Тришин!

«Давненько я не писал брату, — подумалось мне, — последний раз в учебке».

На то мое письмо Сашка ответил. Написал, что все хорошо. Что ему сложно, но на занятиях он усердно работает. Не хочет сплоховать перед ребятами, да и офицерами тоже. Что уже знает, что служба ему предстоит тяжелая. Но он готов и не боится.

Я рад был за Сашку. Обрадовался, что устроился он хорошо. Да только ответа так написать и не успел. Будни на учпункте закрутились так, что не было времени взяться за ручку. Признаюсь, по этому поводу было мне стыдно. Казалось мне, что должен был я найти это время, чтобы написать брату.

Глядя на почтовую машину, твердо решил я, что напишу письмо сегодня же. Пусть даже и в ущерб своему сну.

— Да говорю вам! — Услышал я вдруг за спиной и обернулся.

У входа в расположения стояли шеф, сержант-посыльный и Слава Нарыв.

Шеф отпустил сержанта и тот убежал к машине. На сходнях казарм начальника заговорил с Нарывом. Тот принялся что-то ему возбужденно рассказывать.

— Ну! Вошел в вольер! И знаете что? Не покусали его!