Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 94 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Ефрем Данилыч Кологривов, старейший из наших лекарей, пришёл к его койке со своей банкой пиявок, по старой памяти, и долго смотрел в таблицу через плечо Мейера, а потом повернулся ко мне.

— Ивовой корой у нас бабки трясовицу лечат, сударь. Сорок пять лет гляжу, и ни одной ещё не вылечили.

— Трясовицу ива и не берёт, Ефрем Данилыч. Она берёт жар и ломоту. А бабки дают кору, где на сто частей дерева одна часть лекарства, мы же даём одно лекарство, по весу.

Кологривов перевёл глаза с таблицы на спящего Филата и убрал банку за спину.

— Тридцать девять и шесть было, тридцать семь и восемь стало, — проговорил он. — Числам вашим, сударь, я с весны верю. С тех самых пор, как вы меня на крыльце застали.

— А как нынче ваше крыльцо?

— Карл Фёдорович мерил в понедельник. Первая степень. — Кологривов даже приосанился. — С крыльца, выходит, я сошёл.

Индийский корень, который я весной отыскал в старой аптеке у Янсена, делал своё дело. Полфунта его, по моему счёту, хватало до Рождества, до каравана Мирзоева из Бухары, и за корень я мог пока не тревожиться.

Наутро Плетнёв прислал мне на Кирочную записку. Ночью Филат согнул правое колено и испугался, что сломал его, а жар к утру не вернулся.

Первую пробу ива выдержала. Жар она сбила за полдня, а колено отпустила за ночь. Одна проба ещё ничего не доказывает, и Мейер будет вести свою таблицу до Покрова, на всех горячечных больницы. Зато бумага Виллие с подписью Робека теперь у меня, и к зиме у армии может появиться своё средство от жара, которое ни один скупщик не скупит.

* * *

Крест барон увидел ещё в пятницу, поздно вечером, когда я зашёл из больницы к Бутурлиным. Старому унтеру Егорычу он приказал встать во фрунт и отдать моей петлице честь, а потом до полуночи рассказывал всем домашним, за что пришивают бант.

Полы смотреть барон приехал ко мне в субботу к полудню, со всем семейством, и первым делом прошёлся по зале, глядя себе под ноги. Доску охтенские в зале уже положили и прострогали, а в соседней комнате ещё стучали топоры. Сухая сосна лежала ровно, щель к щели, и пахло от неё смолой.

— Под окном, Пётр Кузьмич, — сказала младшая тётушка, Олимпиада Ильинична, которая видела всё. — У самой стены.

Барон нагнулся и выпрямился, глядя на меня с победным лицом. В пальцах у него была одна-единственная стружка.

— Нашёл! — объявил он на весь дом. — Я что говорил, Михайло? В дом, где стружка…

Договорить ему не дал Парамон. Он вынул стружку у барона из пальцев и спрятал её за пазуху, покосившись на меня.

— Последняя, ваше высокоблагородие. Больше не сыщете.

Евпраксия Ильинична обошла залу по кругу и через шаг совала клюку в щели между досками. Клюка не входила никуда. У печки старшая тётушка остановилась, стукнула об пол так, что звякнули стёкла, и повернулась ко мне.

— Ну, батюшка мой, — сказала она. — Как в Зимнем я тебе не скажу: в Зимнем я не бывала. А гостей сажать теперь есть куда.

Парамон дождался, пока барон отойдёт к дверям, и поклонился мне в пояс.

— Был я утром у Филатки, барин. Коленку он согнул, и жару, говорит, нету, одна горечь во рту. — Он помял шапку. — Пол вам к среде весь ляжет. Слово артели.

Настя, улучив минуту, тронула мой крест кончиком пальца.

— Папенька говорит: бант дают за дело в огне, — сказала она тихо. — Это за мост, где Серёжа нёс носилки?