Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 60 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Записывал он тут же, на перилах, карандашом. Егорыч тем временем подошёл от коляски к крыльцу, встал у меня за плечом и сказал вполголоса, не поворачивая головы.

— Барин. Вон он, тулуп-то. У забора.

У забора напротив стоял мужик в армяке, с бородой лопатой, и глядел на нашу карету. Потом он снял шапку, неторопливо перекрестился на церковь и пошёл по Литейной в ту сторону, где была Сергиевская, та самая улица, где жил и мой брат Андрей. Догадка моя подтвердилась. На Сергиевской и вправду ждали этого утра и хотели знать, чем оно кончилось.

— Проводи-ка его, Егорыч, — сказал я. — Только чтобы он тебя не приметил.

Егорыч поправил картуз и двинулся следом за мужиком своей солдатской развалкой. Пристав был занят протоколом и, как мне показалось, ничего не заметил. Может, и заметить не захотел.

Настя подошла ко мне у самой кареты, когда солдат уже откинул подножку. Пристав открыл было рот, но смолчал.

— Во вторник Спас, Михайло Алексеевич, — сказала она тихо.

— Помню, Настасья Петровна.

Больше она мне ничего не сказала. Яблоки со старой яблони мы уговорились освятить вместе.

Пристав сел напротив меня, солдат с ружьём втиснулся с ним рядом, и карета покатила по Литейной к Неве. Звали пристава Ширяевым, было ему под пятьдесят, и под глазами у него висели тяжёлые мешки человека, которого подняли среди ночи. Протокол он сразу дал мне подписать, тут же, на колене.

— Что сопротивления не оказывали, — пояснил он. — Мне за вас отвечать. А записка ваша в часть мне работу облегчила. Иного по три дня ищем.

— Кто меня станет судить, господин Ширяев? — спросил я.

— Судить вас пока никто не станет. Станут спрашивать. Дело ваше в Комитете.

— В каком комитете?

— А что зимой учреждён, когда с французом воевали, для дел, «клонящихся к нарушению общего спокойствия». Так в указе и писано. Сидят в нём министр юстиции, сенаторы да наш военный губернатор, генерал Вязмитинов. Через его канцелярию и ваш приказ шёл. Что Комитет решит, о том доложат государю.

— А государь?

— А государь утвердит, — пристав пожал плечами. — Или не утвердит. На то он и государь.

Карета прогремела мимо Летнего сада. Решётка его тянулась вдоль набережной, за ней гуляли первые воскресные пары, и колокола по всему городу звали к обедне. Мне вдруг стало странно, что весь этот город живёт своим воскресеньем, а меня везут по нему под ружьём.

— Я дворянин, господин Ширяев, — сказал я.

— Знаю, сударь. Грамоту дворянскую у вас никто не отнимал. По ней дворянина ни чести, ни имения лишить нельзя иначе как судом. А посадить до допроса можно, про то в грамоте ни слова.

— А пытать станут?

Ширяев на это даже засмеялся.

— Это при матушке Екатерине Шешковский, сказывают, сам палкой спрашивал. Нынешний государь в первый же год пытки запретил и Тайную экспедицию упразднил. Спросят вас бумагой да словами, сударь.

Самое опасное пристав сказал между делом, и я его расслышал. Решит Комитет, что я изменник, государь утвердит, и поеду я куда-нибудь за Тобольск вовсе не судимым, и вся дворянская грамота мне тогда не поможет. Судить дворянина долго, через Сенат, а выслать его можно в один день.

— А бумаги ваши велено опечатать, — вспомнил Ширяев. — Где изволите проживать?

— На Кирочной, в бывшем доме вдовы Гофман. Нынче он мой.