Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 59 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Выйти на недруга можно было двумя дорогами. Первая лежала через бумагу. Чтобы спросить меня о письме, им придётся мне его показать, а я читал его в июне на берегу Немана и помнил в нём каждое слово. Если из письма сделали измену, то сделали чужой рукой, и рука эта держала его уже здесь, в Петербурге.

Вторая дорога лежала через людей. Весной Сергиевская держала у моей больницы своего соглядатая, мужика, которого Егорыч, отставной унтер барона, прозвал тулупом и однажды проводил до самого дома Вышеславцева. Если там ждали этого утра, тулуп стоял где-то рядом, а Егорыч знал его в лицо.

Барон Бутурлин нагнал нас в сенях. Лицо у него, как я увидел, из серого сделалось кирпичным, и шёл он, хватаясь за перила, зато голос к нему вернулся весь.

— Не позволю! — загремел он на пристава. — Ты кого берёшь, любезный? Он фельдъегеря на руках сюда привёз! Он к государыне во вторник…

— Ваше высокоблагородие, — пристав повернулся к нему и придержал шпагу. — Приказ высочайший. Не доводите до греха ни себя, ни меня.

Старик загородил собою дверь, и солдаты переглянулись. Жила на шее у него ходила тяжело и часто, и мне она была видна с трёх шагов.

— Пётр Кузьмич, — сказал я. — Помните, что я вам велел?

Он замер, и губы у него дрогнули.

— Помню, — буркнул он. — Сидя.

У крыльца стояла лавка для приходящих больных. Барон вышел к ней первым, сел, упёрся кулаками в колени и только тогда снова заревел на пристава, ничуть не тише прежнего. Кричать ему было можно, а больше ничего сделать для его сердца я сейчас не мог.

Возле ворот я увидел закрытую карету с солдатом на козлах. Чуть поодаль стояла коляска барона, и на её козлах сидел Егорыч.

Настя вышла следом, с листом в руках, и встала у перил. Слёз у неё в глазах я не увидел, только костяшки пальцев на краю листа побелели.

— Сударыня, — сказал ей пристав. — Разговоры с арестованным не положены.

Разговаривать мне было не положено. Зато положено было вести протокол, и бумага для него лежала у пристава за обшлагом.

— Тогда прошу внести в протокол, господин пристав, — сказал я громко, так, чтобы слышали и на крыльце, и в сенях. — Фельдъегерь Лыткин лежит у нас с ушибленной шеей, на щите. Поворачивать его всякие два часа, голову при этом держит мой помощник Терентий, а отвечает за больного лекарь Плетнёв. Кроме них, трогать его никому не позволять, кто бы за ним ни приехал.

Плетнёв у дверей закивал так часто, что я испугался уже за его шею.

— Ещё прошу внести, — продолжал я. — Рисунок телеги для перевозки раненых, писанный девицей Бутурлиной, надлежит нынче же доставить лейб-хирургу Виллие. Во вторник в Павловске смотр носильщиков перед вдовствующей государыней, и смотр этот должен состояться.

Настя подняла на меня глаза и чуть заметно кивнула.

— И последнее. Печать на сумке фельдъегеря я осматривал при свидетелях: бароне Бутурлине и Луке Осиповиче Готье, и записал в книжку, что цела. Расписка о том осталась у смотрителя Софийской станции. О моём аресте прошу известить брата моего, Андрея Алексеевича Салтыкова, что служит по министерству юстиции.

Пристав достал бумагу, поглядел на меня, потом на барона, который всё ещё бранился со своей лавки, и вдруг усмехнулся в усы.

— Ловко, сударь, — сказал он. — Длинно только. Записать запишу.