Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 15 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Беккер хмыкнул и кивнул.

— Продолжайте.

Дальше я говорил, а хозяйка повторяла за мной шёпотом, загибая пальцы, и Беккер всякий раз кивал.

— Ставни держать как есть, а свечу не гасить ни днём, ни ночью. Ставьте её так, чтобы по углам тени не ходили, в темноте ему из каждого угла крысы полезут. В комнате не шуметь, дверью не хлопать.

— Свечу не гасить… не хлопать… — повторяла она.

— Поить тёплой водой: на кружку — щепоть соли и ложка сахару. По ложке, часто, как глотает, чтобы за день вышел весь кувшин. Уснёт, не будить и в рот не лить, захлебнётся. Проснётся, поить снова.

— По ложке… весь кувшин…

— Полотенца с рук снимите, он себе кисти перетрёт. Привяжите его простынёй через грудь мягко, чтобы мог повернуться. На лоб мокрое полотенце. И говорите с ним тихо. Зовите по имени и сказывайте, где он и какой нынче день, хоть по сто раз.

— А крысы? — спросила она. — Он же их видит.

— Пусть видит. Спорить с ним не надо. Скажите, что выгнали.

— А сон? — спросил Беккер. — Пятые сутки он не спит, так и сгореть недолго.

— Сон ему нужен прежде всего. Чем его дать и сколько, решайте сами.

— Боитесь, что скажут? — прищурился Беккер.

— Знаю, что скажут.

Беккер щёлкнул замком саквояжа и достал склянку.

— Лауданум. Двадцать пять капель сейчас, через час, ежели не уснёт, ещё пятнадцать. Возражаете?

— Нет.

Капли Беккер отсчитывал в ложку сам, шевеля губами, голову Зотову держала жена, и я к ложке не притронулся. Потом Беккер записал всё в журнал, проставил число и час, и квартальный, вытянув шею, следил за его пером.

Уснул Зотов после второй ложки, ближе к вечеру. Сперва он ещё бормотал про крыс и про старика в углу, потом пальцы его перестали щипать одеяло, и он задышал глубоко и ровно, с присвистом. Звук этот мне не понравился, и я велел жене повернуть мужа на бок. Только тогда я впервые за день сел.

— Сколько он проспит? — спросил Беккер.

— Сутки, а то и больше. Проснётся в уме, ежели всё пойдёт как надо.

Часов в доме не было, и считать мужнино дыхание я научил жену по молитве.

— Пока читаете «Отче наш», он должен вдохнуть раз пять, а то и шесть. Ежели три раза или меньше, трясите его, лейте на лицо воду и шлите в слободу за лекарем.

— Пять, — повторила она, шевеля губами. — А то и шесть…

Уже на улице Беккер раскуривал трубку и молчал. Потом сказал, глядя в переулок, что будет заходить к Зотову утром и вечером, а во вторник придёт затемно, и вдруг протянул мне руку.

Мне оставалось ждать. Каждую каплю Беккер записал в журнал своей рукой, квартальный видел каждую ложку, и теперь Зотову надо было проспать сутки.

* * *

На Казанскую мы всей семьёй стояли обедню у Калужских ворот, где этот праздник престольный. От ворот до паперти мать вела меня под руку так, чтобы видели все знакомые, которых в тот день набралось чуть не пол-Замоскворечья. На паперти мне кланялись через головы, и одна старушка, протиснувшись поближе, спросила у матери громким шёпотом, тот ли это сын, что был у Бонапарта.

— Тот, — сказала мать на всю паперть. — Только у Бонапарта он не остался.

После обедни я отстал от своих вместе с Варенькой, и мы пошли домой садами, через переулки. Яблонь за заборами тут было много, и под одной, свесившей ветки на улицу, Варенька остановилась.

— Ты маленький на нашу яблоню полез, — улыбнулась она. — За последним яблоком, под самую макушку. И сорвался. Руку сломал, вот эту. — Она тронула моё левое запястье. — А отцу сказал, что упал с крыльца, чтобы он яблоню не срубил.