Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 105 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Липовым бы цветом его напоить, барин, — подал голос Елизар, тот самый пожилой слободской, у которого дома четверо по лавкам. — У хозяйки нашей под потолком висит. У нас в слободе с липы потеют пуще, чем с бани.

— Неси. По полкружки, и всё в счёт питья.

Брусничный лист, бабье мочегонное, я давать не велел: через больную почку он только навредит. Зато ромашки Терентий выпросил по избам целый пучок, и заварили её для полоскания. Пить Харитону было почти нельзя, а полоскать рот и сплёвывать можно сколько угодно, и жажду это обманывает.

Носильщики, что две недели таскали больных, натаскали воды в баню сами, и будить никого мне не пришлось. Харитона внесли туда на носилках, и всю первую четверть часа я просидел рядом с ним на лавке, держа градусник у него под мышкой. Между заходами я слушал ему сердце трубкой и, едва оно начинало частить, велел выносить его в предбанник.

Кровь у Дубасова пошла под утро. Гаврила, сидевший при нём с листом, прибежал за мной в баню, и в риге я застал прапорщика над тазом, с мокрым от крови подбородком.

— Не глотайте, — сказал я. — Сплёвывайте.

Лауданума, опийной настойки, я дал ему восемь капель вместо обычных двадцати. Ни почки, которые только начали работать, ни жёлтая печень не выведут опий из крови скоро. Нос я зажал ему пальцами, подождал, а кровь всё равно текла в горло. Значит, шла она из самой глубины носа, и спереди её было не достать.

— Пыжов, свечу ближе. И гляди.

Капли тем временем подействовали, и Дубасов обмяк на лавке. Тампон я свернул из корпии плотным валиком в палец толщиной и перевязал крепкой шёлковой ниткой, оставив три длинных конца.

Серебряный зонд с ушком я согнул дугой и провёл Дубасову через ноздрю, по самому дну носа, пока кончик не показался за нёбом. Там я ухватил его пальцами через рот, продел в ушко два конца и вытянул зонд обратно.

Когда нитки вышли из ноздри, я потянул за них одной рукой, а другой затолкал тампон за нёбо, туда, откуда шла кровь. Дубасов замычал и вцепился в край лавки. Спереди я заложил нос корпией, смоченной квасцовой водой из сундука покойного лекаря, и завязал оба конца на валике у ноздри. Третий конец, оставшийся во рту, я вывел наружу и примотал к щеке.

Через минуту кровь в горле встала.

— Через двое суток, не раньше, нитки у ноздри срезать, — сказал я Пыжову. — Размочить тёплой водой и тянуть за ту, что у щеки, через рот, потихоньку, иначе пойдёт снова.

Пыжов кивнул. Руки у него дрожали, а свечу он всё это время держал ровно.

Перед рассветом я вышел к верёвке, которую гарнизонные натянули поперёк Ямбургской дороги. У костра за ней сидел часовой, немолодой, с сединой в усах, и грел над огнём руки.

— Давно в Нарве служишь? — спросил я с десяти шагов.

— Шестнадцатый год, ваше благородие.

— Господина Ройтера знаешь?

— Ивана Христофоровича? Кто ж его не знает. Он у нас и при прежнем коменданте лечил, и при том, что до него был. Лет двадцать, почитай. Всех лечит, и господ, и мужиков с порогов.

— А мужики с порогов чем хворают?

— Да чем… Ломотой. — Часовой поворошил костёр. — Свояк мой на Кренгольме, на лесопилке, брёвна в воде ловит. Позапрошлым летом его так скрутило, что икры тронуть не давал, и пожелтел весь. Ройтер ему кровь пускал. Мельничная лихоманка — у нас её так зовут. Каждый август кто-нибудь да сляжет.