Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 97 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Барон дослушал, глядя в окно, и хмыкнул.

— Про кашу пишет, — сказал он негромко. — Стало быть, дело близко.

Я сломал печать на пакете Виллие. Внутри лежало предписание лекарю Салтыкову, состоящему при главном инспекторе, немедля явиться в главную квартиру действующей армии. Под ним, отдельным листом, было письмо, писанное рукой самого Виллие. Прочёл я его сперва про себя, а потом, поймав взгляд барона, вслух.

«Салтыков. Армия идёт вперёд, и скоро будет большое дело. В апреле государь обходил госпитали в Бартенштейне, и я показал ему ваш пакет и ваш счёт под Пултуском. Триста девять принятых, восемнадцать умерших. Государь спросил, кто делал, и я назвал вас. Он велел, чтобы к делу подвижной лазарет стоял при каждой дивизии, какая пойдёт в огонь. Поставить их некому, кроме вас. Никитин свой лазарет держит исправно, но держать один и поставить разом шесть есть вещи разные, и вы это знаете лучше меня. Везите пакеты, сколько успеете, и везите вашу бумагу о носильщиках. Её прочтут там, где её можно подписать».

Ниже, другими чернилами, Виллие приписал ещё строку, и её вслух я читать не стал. «Довольно просить. Приезжайте требовать».

Почти теми же словами Виллие говорил со мной зимой под Пултуском, на крыльце лазарета, когда пообещал поддерживать своим именем и своей властью всё, что я затею. Выходило, что обещание своё он держал.

— Он так и сказал, Михайло Алексеевич, — заговорил Никитин, видя, что я дочитал. — Воротишься, говорит, один, отправлю назад. Я его спросил, отчего непременно вы. Он ответил, что поставить лазарет по бумаге может всякий, только по бумаге он развалится в первый же день дела. А вы ставили его своими руками и знаете, где у него ломается. И что счёт в армии умеют вести двое, он да вы, и второй ему нужен при деле.

— А лазарет твой на кого? — спросил я.

— На Юлиусе и на рябом фельдшере. — Никитин чуть усмехнулся. — Виллие мне потом передал, что вы ему сказали зимой. Что оставляете порядок, который стоит сам. Он и стоит, Михайло Алексеевич. За него я не боюсь.

— А что за чиновник спрашивал в марте про мои пакеты? — спросил я. — Ты мне про него писал.

— Тот был из комиссариата, считал, во что обошлись двести пакетов, что вы прислали. — Никитин кивнул. — А после Бартенштейна приезжали уже из походной канцелярии. Государь, сказывают, ваш пакет сам развязал и велел узнать, почём такой обходится и сколько их можно сделать к лету.

В комнате стало тихо. Барон перевёл взгляд на листок сына на коленях у Дарьи Гавриловны и больше от него не отрывался.

Что за дело будет у армии, в этой комнате знал я один. Второго июня под Фридландом Беннигсен поставит войска спиной к реке Алле, Бонапарт прижмёт их к воде, мосты у них за спиной сгорят, и к ночи армия недосчитается двадцати тысяч человек, многие из которых утонут на переправе. Гвардия будет в том деле до темноты. А через неделю государь попросит у Бонапарта перемирия. Сказать об этом вслух я не мог, и помешать этому тоже не мог.

Зато считать я умел. До главной квартиры отсюда вёрст с тысячу, на перекладных дней семь, а то и восемь, если гнать и ночами. Выехав завтра, я попадал к армии в самый день сражения, с одним ящиком инструмента и с пустыми руками. Лазарет за одну ночь не ставится, я их ставил и знаю, сколько на это уходит. Лишний лекарь под ядрами пользы не принесёт. А раненым после этого дела понадобятся и пакеты, и лазареты, и не на один день.