Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 96 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Дарья Гавриловна дописывала Сергею в полк третий лист. Тётушкам она, по её словам, собиралась писать не прежде, чем придёт ответ из Москвы, и перо у неё то и дело замирало над бумагой. Настя сидела у окна над большим листом и расчерчивала план дома на Кирочной, комнату за комнатой, по шагам, которые я намерил ей в пятницу, и флигель с отдельным крыльцом вышел у неё таким, каким я его себе и представлял.

Павел ходил по гостиной взад и вперёд в подбитом сапоге, который сапожник принёс ещё в четверг, и почти не хромал. Палку он носил под мышкой, как носят трость щёголи на Невском, и я ему это спускал, покуда дело не выходило за порог гостиной.

Проходя мимо меня, он всякий раз сообщал, сколько шагов прошёл. Уезжать ему было послезавтра, и сундук его уже стоял в передней, перевязанный верёвкой. Потом он сел к Готье за шахматы, проиграл ему две партии кряду и потребовал отыграться.

Мальчики давно спали. Сирень в саду распустилась за одну неделю, окна были отворены, и тянуло оттуда так, что Дарья Гавриловна дважды вставала затворить окно и так его и не затворила. Я сидел напротив Насти и ничего не делал, чего со мной не бывало с самого поста.

В передней постучали, часто и кулаком. Гришка, пошедший отворять, заговорил с кем-то вполголоса, потом по лестнице загремели сапоги, быстро, через ступеньку, и я узнал эту походку раньше, чем он показался в гостиной.

Мой главный помощник лекарь Никитин стоял на пороге в дорожном плаще, серый от пыли с сапог до самой шляпы. Щёки у него запали, и по красным векам я понял, что спал он последний раз не в эту ночь и не в прошлую. Шляпы он так и не снял. Барон привстал в кресле, а Никитин нашёл меня глазами и шагнул ко мне.

Вернулся. Вернулся с войны!

— Михайло Алексеевич, — сказал он хрипло. — Я к вам прямо с дороги. Есть новость, и ждать она не станет.

Никитина я обнял прямо на пороге, пыльного, каким он был, и почувствовал под ладонями, как он исхудал за эти пять месяцев. Лопатки его торчали под плащом, а от плаща несло конским потом и дорогой.

— Говори, Алексей, — сказал я. — Что за новость?

Никитин покосился на барона, на Дарью Гавриловну, на Настю у окна и замялся.

— При нас говори, — велел барон, поднимаясь из кресла. — У меня сын в гвардии.

Тогда он полез за пазуху и вытащил два письма. Одно, толстое и казённое, под сургучной печатью, он отдал мне. Второе было маленькое, сложенное вчетверо и затёртое на сгибах так, как затирается письмо, которое неделю возят на груди.

— Это вам, Пётр Кузьмич, — сказал он барону. — От Сергея Петровича. Я ехал мимо гвардейских квартир, он меня на дороге признал и велел отвезти.

Дарья Гавриловна ахнула и села. Барон принял его обеими руками, поглядел на знакомый почерк на обороте и протянул жене.

— Читайте вы, Дарья Гавриловна. У вас глаза лучше.

Читала она вслух, и голос её сперва не слушался. Сергей писал коротко и бодро. Стоят по квартирам, погода тёплая, кормят исправно, а каша в роте такая, что повар Английского клуба позавидует. Дальше ещё полстраницы шло про кашу. Такие письма он и обещал матери писать всю жизнь. Я помнил тот вечер, когда он рассказывал нам про Аустерлиц и просил матушке из рассказа не говорить ни слова. Внизу была приписка для меня.

«Михайле скажите, что белую соль я в воду сыплю, как он учил, по крупице на ведро. У меня в роте животами никто не мается. У соседей мается через одного».