Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 101 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Покуда в Риге меняли лошадей, я развернул Настин план. Комнаты она вывела тушью и каждую подписала ровным почерком. Флигель с отдельным крыльцом назвала кабинетом и нарисовала у крыльца три ступени. Одна комната во втором этаже, окнами в сад, осталась пустой, и подписи на ней не было. Я смотрел на неё, покуда ямщик не крикнул, что готово.

За Ригой пошло хуже. Лошадей на станциях не давали, всё шло под фельдъегерей и казённые обозы, и мы простаивали по полдня.

От Митавы дорога повернула на Шавли. Эти места я помнил с осени. Под Шавлями, на станции, я писал ночью письма домой, не зная, что творится в Петербурге с моим двором.

В Шавли мы въехали ранним утром второго июня.

Лошадей не было. Смотритель, отставной унтер с седыми усами, развёл руками и сказал, что всех угнали под фельдъегерей, а новых приведут через час. Я вошёл в станционную избу и остановился.

Красный угол у смотрителя был убран берёзовыми ветками, и на полу лежала свежая трава.

— Троица нынче, ваше благородие, — сказал смотритель, заметив мой взгляд. — Сами убирали.

Троица в этом году выпала на второе июня. А по-европейски шло четырнадцатое, и это число я знал ещё со школы, из учебника, где про Фридланд было полстраницы. Где-то в двухстах с лишним верстах к югу отсюда французские пушки уже били по нашим, и до темноты всё будет кончено. Гвардия была сейчас там. Я сел на лавку и попросил у смотрителя квасу. Помочь тем, кто стоял сейчас под ядрами, было нечем, и я сидел, дожидаясь лошадей.

Долго сидеть мне не пришлось. Со стороны Таурогена к станции подкатила кибитка, и с козел ещё на ходу соскочил солдат.

— Лекаря! — закричал он. — Есть тут лекарь? Барин помирает!

В кибитке на соломе полусидел офицер лет двадцати пяти, в расстёгнутом егерском мундире, и хватал ртом воздух. Губы у него посинели. Жилы на шее вздулись, и я увидел это ещё с крыльца. Одной рукой он вцепился в край кибитки так, что пальцы побелели, а другой держался за грудь справа, где под мундиром угадывалась тугая повязка.

— Где ранен? — спросил я солдата.

— Под Гутштадтом, двадцать четвёртого. Пулей в грудь. Фельдшер полковой заткнул рану и перевязал накрепко, и мы домой поехали, в Псковскую губернию. Вчера на выбоине его тряхнуло, он закашлялся кровью и с того часу стал задыхаться, а нынче вот так.

Я забрался в кибитку и положил поручику палец в ямку над грудиной. Дыхательное горло ушло влево, на добрый палец от середины. Правая половина груди не поднималась вовсе. Левая ходила часто и мелко. Я постучал пальцем по правому боку, и он загудел пусто, как бочка. Трубку я приложил справа и не услышал там ничего. Сердце билось слева, часто, под сто сорок, и слабо.

— Алексей, ящик! — крикнул я. — Троакар и спирт!

Никитин уже тащил ящик из нашей кибитки.

— Что с ним, Михайло Алексеевич?

— Пуля пробила лёгкое, и оно травит воздух в грудь, — объяснил я, расстёгивая на поручике рубаху. — Рану заткнули наглухо, и выйти воздуху некуда. Он копится в груди, как в пузыре, давит лёгкое и сдвигает сердце. Ещё полчаса, и сердце встанет.

В моём веке это называют напряжённым пневмотораксом, и лечить его учат по одним приметам, покуда человек ещё дышит. Иначе здесь и нельзя было, поручик синел у меня на глазах.

Троакар лежал в ящике на своём месте. Им спускают воду из живота при водянке, и за всю весну он мне ни разу не понадобился. Руки я сполоснул в известковой воде из нашего бочонка, а троакар протёр спиртом. Опий давать было некогда. Я нашёл на правой стороне груди второе межреберье, под серединой ключицы, и приставил остриё к верхнему краю третьего ребра. Жилы и нерв идут под нижним краем каждого ребра, и тронуть их мне было нельзя.