Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 51 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Гагина помолчала. Потом кивнула, коротко и деловито, и я в первый раз увидел, как эта женщина бледнеет.

— Стало быть, я угадала, — проговорила она. — В Петербурге я слышала, что барон Бутурлин зимой чуть не помер от лекарской ошибки. Значит, там была не ошибка. Умысел, верно?

— Да, умысел, — сказал я. — И умысел этот устроил обычный истопник. А вы не влезайте. Это не ваше дело и не ваша война.

— Уже моя. — Она собрала листы сама и подала их мне ровной стопкой. — Пишите мне в армию, Михайло Алексеевич. Я стану присылать вам такие записки всякий месяц. Про цены, про подряды, про то, кто с кем обедает. Совершенно скучные женские письма, которые ни один цензор не дочитает до середины.

Я взял стопку и подумал, что за две недели обзавёлся уже второй парой ушей в Петербурге, и обе достались мне от женщин.

Виллие, прочтя вечером мою выписку, долго молчал.

— Ерофеев, — сказал он наконец. — Купец ваш чист?

— Ручаюсь. Он мужик прямой и в такое дело сознательно не полез бы.

— Тем хуже для него, — он постучал по листу. — Ежели люди, вошедшие с ним в долю, подсунут ему труху, перед казной отвечать станет он один. Своим именем и своим капиталом. А те, кто дал деньги, отойдут в сторону и после купят его же лавки за полцены. Так делается, Салтыков, и делается давно. Эта схема старше нас с вами вместе взятых.

— И что же, с нею ничего нельзя?

— Отчего же. — Виллие сложил лист. — Один винт из неё вынуть можно. Нужно только разобраться с человеком, который всё это подписывает.

Хорошо, что теперь об этом знал и Виллие.

И вот что во всём этом самое поганое: никто никого не травит нарочно, никто не подсыпает яду. Просто в госпиталь приходит холст, которым нельзя перевязывать, и кора, которая не лечит. А солдат, которого поят подкрашенной водой, умирает от лихорадки так же надёжно, как от отравы. Только виноватых нет, и все бумаги в порядке.

* * *

Вечером в отведённых нам комнатах при госпитале шла своя война, и была она куда веселее моей.

Никитин с Юлиусом разбирали ящики.

Немец наш прижился быстро. Он оказался длинным, нескладным, восторженным и совершенно бесстрашным в том, что касалось языков. Не зная по-русски и десятка слов, он лез в разговор с каждым, кто попадался, помогая себе руками, лицом и латынью. Никитин по-французски знал слов двадцать, вынесенных из больничных разговоров, и общались они на смеси, от которой у меня к вечеру начинала болеть голова.

— Ремень! — втолковывал Никитин, показывая. — Ре-мень. Затянул, палка, крутишь. Крутить понимаешь? Ту-ту-ту.

— Le garrot, — сиял Юлиус. — Гарро. Ремьен. Кру-тить.

— Во. Крутить. Только смотри сюда, дурья твоя башка. — Никитин перехватил ему руку. — Кровь стала, дальше не крути. Ещё раз крутанёшь, руку сгубишь. Понял? Кровь стала, стоп.

— Кров стал, стоп, — повторил Юлиус и записал в свою книжечку.

Я сидел в углу с чернильницей и писал письма, слушая всё это вполуха, и впервые за весь день на душе у меня стало спокойнее.

Штоссу ушли цифры. Что видел в Нарве, что в Дерпте, что в Риге. Койки, больные, лежащие на полу, сиделки, всё числом. Ему это заменяет письмо от родни, и он мне это простит.

Хотяинцевой я отправил скучное письмо про погоду и про ранние лифляндские заморозки. Вопросов не задавал: два я оставил ей ещё в Петербурге — кто интересуется армейскими подрядами и что говорят в гостиных о лекаре Салтыкове.