Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 24 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И брат у меня останется. Это, пожалуй, и было главным итогом ночи.

* * *

Ночь у Хотяинцевой случилась через несколько дней, и такой ночи у меня ещё не бывало.

До полуночи мы играли в карты. Анна Гавриловна объявила, что глядеть, как лекарь сидит подле неё со скорбным лицом, она не намерена, велела подать свечей и обыграла меня в пикет три раза кряду, приговаривая, что с таким лицом, как у меня, садиться за карты грех. Девушка её дремала в креслах. Дом стоял тихий, приготовленный к ночи, и я ждал.

— А отчего вы, сударь, не женаты? — спросила она между сдачами, тасуя колоду с ловкостью человека, делавшего это десятилетиями. — Только не говорите, что недосуг. Недосуг у мужчин означает, что никто ещё толком не взялся.

— Стало быть, недосуг, Анна Гавриловна.

— Ага, — она поглядела на меня поверх карт с видом человека, записавшего что-то в невидимую книжечку. — Стало быть, взялись, но недавно. Молчите, молчите. Я сплетница, мне довольно и молчания.

Кашель пришёл во втором часу, как приходил всегда. По расписанию её сердца.

Анна Гавриловна уснула на своих трёх подушках, потом во сне сползла ниже, и через четверть часа её подняло. Сухой, частый, надсадный кашель. Она сидела, прижав руку к горлу, и я был рядом раньше девушки.

Подушки выше, окно приотворить, руку на запястье.

Пульс частил и спотыкался, вставлял лишние шаги, срывался с ровного счёта. Я приложил трубку к её спине, между лопаток, и услышал то, что и должен был услышать. В нижних долях прибавилось сырости. Сердце гнало кровь через силу и сбивалось.

Про себя, пока руки делали своё, я думал на языке своего века, коротко и зло.

Митральный стеноз.

Ревматический, тридцать лет после атаки, створки сращены, отверстие сужено, и по ночам, лёжа, лёгкие подтапливает. Плюс мерцательная аритмия приступами — вот эти её перебои с лишними шагами.

В моём веке всё это лечилось по писаному. Дверцу расширили бы через сосуд, баллоном, за час или поставили бы новый клапан. Ритм держали бы таблетками; кровь разжижали бы, чтобы не встал тромб. После такого люди жили десятилетиями и умирали от старости. Здесь у меня из всей кардиологии наперстянка, мочегонная соль, календарь и собственные уши. И этим предстояло обходиться.

Приступ отпустил через полчаса. Она сидела, откинувшись, бледная, с мокрыми висками, и глядела на меня уже безо всякой светскости.

— Вот так всякую ночь, сударь, — проговорила она. — Теперь вы видели. Ну? Уговор есть уговор. Рассказывайте всё как есть.

И я рассказал. Придвинул кресло, взял лист, нарисовал ей сердце просто, как рисовал бы ученикам. Четыре комнаты и между ними двери.

Так я решил пояснить про камеры сердца и клапаны.

Комнаты и двери.

— Одна из ваших дверей, Анна Гавриловна, испорчена. Вот эта. Её попортила та самая горячка, что ломала вам колени в пятнадцать лет. Горячка прошла, а дверь с тех пор заедает и не отворяется вполне. Кровь идёт через неё с трудом, подпирает лёгкие, и оттого вы кашляете ночью, лёжа, когда крови в груди больше. Оттого одышка на лестнице. Оттого сердце частит и запинается. Грудь ваша, лёгкие ваши — здоровее моих. Чахотки у вас нет.

Она глядела на рисунок долго. Пальцы её лежали на горле.

— Нет чахотки… — повторила она. — Сударь, вы понимаете, что вы первый, кто мне вообще что-то объяснил? Мне пускали кровь и советовали Италию. А дверь… дверь можно починить?