Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 21 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Уговор, — сказал я.

Уже у дверей она окликнула меня, и голос у неё был другой, смеха в нём не осталось.

— Сударь. Один вопрос, и отвечайте коротко. Государыня за меня испугалась. Я её сорок лет знаю: она просто так лекарей не шлёт. Так вот. Мне тоже пугаться?

Я обернулся. Она сидела прямо, сложив руки, и глядела на меня так, как глядят люди, которые шутят именно потому, что им страшно.

— Пугаться погодите, Анна Гавриловна, — ответил я. — Бояться станем вместе и только по делу. А нынче я вам скажу одно, и это чистая правда. То, что я слышал в вашей груди, мне знакомо. А знакомого врага я боюсь вдвое меньше незнакомого.

Она помолчала. Кивнула. И смех вернулся к ней раньше, чем я закрыл дверь.

А я подумал, выходя, что женщина эта мне очень по душе и что тем страшнее мне было бы ошибиться.

* * *

А вечером в дом на Литейной привезли книгу.

Тюк внесли двое типографских, поставили у нас в гостиной, и весь дом сошёлся глядеть, как его вскрывают. Под рогожей и бумагой лежали они. Первые переплетённые экземпляры, в тёмной коже, с золотым тиснением по корешку, и от тюка шёл тот самый запах краски и клея, от которого у всякого пишущего человека кружится голова.

Первый экземпляр тиража, по старому уговору, взяла Настя. По праву рисовальщицы.

Она держала её обеими руками, как младенца, открыла на предисловии, нашла глазами свою строку, которую видела уже в оттиске и знала наизусть, и всё равно прочла её всю, шевеля губами. А потом открыла на первой таблице, на той, с рукой и жилами, которую рисовала трижды, и провела пальцем по линиям, медленно, от запястья вверх.

— Настоящая, — сказала она тихо. — Михайло Алексеевич. Она настоящая.

— Настоящая, Настасья Петровна. И ещё шесть сотен таких лежат в типографии.

— Шесть сотен… — Она прижала книгу крепче. — И в каждой моя рука. Михайло Алексеевич, вы понимаете, что вы наделали? Меня же теперь никто замуж не возьмёт. Кто женится на рисовальщице из учёной книги?

— Найдётся смельчак, — сказал я, и она быстро поглядела на меня поверх переплёта.

Барон отобрал у дочери книгу, взвесил на ладони, раскрыл, прокашлялся и прочёл предисловие вслух, с выражением, с какими-то своими паузами, отчего простые мои строки зазвучали, как реляция о победе. Митя с Николенькой немедленно устроили спор, кому первому глядеть картинки, и были разведены по разным креслам с экземпляром на каждого.

— Шесть сотен, — проговорил барон, дочитав. — А дальше что с ними станет?

— А дальше, Пётр Кузьмич, начнётся самое занятное. — Я и сам думал об этом весь вечер, и вслух додумывал охотно. — Сотня уйдёт подписчикам: они деньги давали вперёд. Их список у Порфирия Саввича. Полторы сотни возьмут книжные лавки здесь и в Москве. Ещё сотню разошлёт ведомство по губернским больницам, по одной в каждую, это уже сговорено. Остальное разойдётся за зиму. И вот тут считайте со мной.

— Да считаю! — кивнул барон. — Куда ж мне деваться?

— Всякую книгу в лавке покупает один, а читают пятеро, — продолжил я. — Всякий уездный лекарь, которому она попадёт, перепишет из неё листы для себя, потому что книга дорога, а бумага дешева. К весне её прочтут сотни людей, которых я в глаза не увижу. И кто-нибудь в Иркутске наложит по ней повязку, о которой я не узнаю никогда.

Я поглядел на тюк, и на душе у меня было странно.