Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 121 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я перечитал это и аккуратно положил лист в папку, которую завёл нарочно.

Ничего. Я победил, хотя бы частично. Поглядим, что будет дальше. Изменить всю империю я сейчас не могу. Но когда-нибуь добьюсь большего.

Как говорится: «Великое начинается с малого!».

* * *

Шамшев упал двадцать второго числа, и узнал я об этом только на другой день.

За железом и парусиной для моих носилок он поехал сам, не доверив подмастерьям, потому что железо надо щупать руками, а парусину глядеть на свет, и в этом он не верил никому.

На обратном пути, у склада на Выборгской, воз его пошёл с обледенелого спуска боком. Шамшев мой соскочил придержать, поскользнулся и упал, ударившись виском о накат.

Встал он сам.

Выругался на подмастерье, на лошадь, на того, кто сыпал песок, и на мороз. Довёз мой товар, пересчитал, расписался у приказчика. Вечером был в мастерской и ворчал, что парусина редковата и что завтра её отвезут обратно.

На голову пожаловался один раз, и то мимоходом, сказав, что гудит.

И ушёл спать.

Утром его не добудились.

За мной прибежал подмастерье, и по одному его лицу я всё понял ещё в передней, и по дороге гнал извозчика так, что тот крестился.

Шамшев лежал в своей каморке при мастерской, на лавке, укрытый тулупом.

Он дышал.

Я услышал это дыхание с порога и остановился на полушаге, потому что оно было не такое, как у спящего. Оно шло глубоко, редко, с задержкой, и в конце каждого выдоха стояла пауза, которой быть не должно.

— Порфирий Данилыч.

Он не отозвался.

Я взял его за плечо и встряхнул, сперва легко, потом сильно, потом крикнул ему в ухо.

Ничего.

Дальше я работал быстро, и руки делали всё сами, а голова тем временем считала и складывала.

Пульс я нашёл медленный. Сорок восемь в минуту у человека, у которого вчера было семьдесят.

Зрачки.

Я поднял ему веки и поднёс свечу, и вот тут у меня внутри всё оборвалось.

Правый зрачок я увидел широким, и на свет он не отзывался вовсе. Левый оставался узким и на огонь свечи сузился ещё.

Разные зрачки.

Я взял его левую руку, поднял и отпустил. Она упала. Поднял правую, отпустил, и она пошла вниз медленнее, с остатком собственной силы.

Правый зрачок шире. Левая сторона слабее.

Висок.

Я ощупал ему голову и нашёл над правым ухом, чуть выше, припухлость с ладонь, мягкую, и вдавления под ней не было. Кость под ней была целая, и это не меняло ничего.

Я отошёл от лавки и с минуту стоял, глядя в стену.

Потому что всё уже было ясно, до последней запятой.

Вчера он ударился виском, встал, ругался, работал, считал мою парусину и жаловался на гул в голове. Он был в полном разуме двенадцать часов, и всякий здешний лекарь на этом основании сказал бы, что удар обошёлся.

А в моём веке это называется светлым промежутком, и всякий студент знает, что это самый обманчивый и самый страшный час в травме головы.

Под черепом у Порфирия Данилыча рвётся сосуд. Тонкий, между костью и мозгом, и кровь из него капает уже сутки. Капля за каплей, час за часом. Крови этой набралось столько, что она сдавила мозг, и оттого зрачок с одной стороны расширился, а рука с другой ослабела, и оттого он не проснулся.

Она копится и сейчас.

Через несколько часов дыхание станет ещё реже, а после остановится совсем. Тут нет для меня ни вариантов, ни чудес, ни надежды.