Онлайн книга «Второй шанс для Лекаря. Том 5»
|
За Рогаткой горелое разобрали до земли, и свой камень уже возят. Фундамент под настоящее каменное строение размечен, и камора под спирт пойдёт отдельной пристройкой, как я и чертил. Всё шло по плану, и даже скорее, потому что после пожара мужики со слободы работали злее. — Стало быть, строимся, Антон Николаевич, — сказал я. — Строимся, Михайло Алексеевич. — Ртищев позволил себе половину улыбки. — И казённая бумага при воротах висит. Теперь пусть попробуют подойти! Я их и с повреждённой ногой всех… — Не стоит, — перебил его я. — Знаю, какой вы любитель драк и уж тем более дуэлей. Сдержитесь. Мы их победим умом, а не силой. Потом приехал Никитин, следом Лемке, в парадном сюртуке, торжественный до неузнаваемости, с бумажным кульком конфет, который он у меня на глазах вручил имениннице с поклоном и с немецкой речью, приготовленной, судя по всему, ещё с вечера. Митя с Николенькой немедленно взяли кулёк под наблюдение. Свой подарок я приберёг к чаю. Свёрток лёг перед Настасьей Петровной, и по тому, как она на него поглядела, я понял, что она догадалась раньше, чем тронула бумагу. Рукопись моя ушла в набор несколько недель назад, но я процесс этот всячески ускорял. Весной в типографии шли листы на вычитку, доски с её рисунками резали тоже недавно, в апреле. Одного только дозволения на имя типография и ждала, а разрешение барон дал при всех этой весной. Тираж пойдёт летом, к осени книга ляжет на прилавки. А первый пробный оттиск, сшитый и переплетённый в один экземпляр, пахнущий краской так, что этот запах слышен был через стол, лежал теперь перед ней. Настя развернула бумагу и замерла. — Читай, чего там! — потребовал барон из кресла. Она раскрыла книгу на предисловии и стала читать вслух, и я поймал себя на том, что не дышу. Голос её дошёл до слов «а все рисунки к сей книге исполнила» и на собственном имени споткнулся. — Анастасия Петровна Бутурлина… — выговорила она. — Рисовальщица… И не дочитала. Прижала раскрытую книгу к груди, тем самым движением, каким приносила мне когда-то свои листы, и села очень прямо, глядя поверх всех нас. Дальше всё смешалось, и это была та неразбериха, ради которой стоит жить. Дарья Гавриловна плакала и тут же сердилась на себя за это. Барон гремел из кресла, что Бутурлиных нынче знает типография, а завтра узнает вся Россия. Николенька влез к сестре под локоть смотреть картинки и потребовал показать, где нарисованная рука, про которую он слышал. Лемке торжественно поднялся говорить и от волнения начал по-немецки. А потом встал Ртищев, которому говорить было труднее всех нас, потому что красивых слов он не знал вовсе. — Я скажу коротко, — проговорил он, поднимая чашку. — Меня списали. Но я уже понял, что в этом доме люди возвращаются в строй, что бы ни случилось. Всегда. А потому… За именинницу! И за этот дом! И тост этот, самый неуклюжий за вечер, вышел лучше всех красивых. * * * Разъезжались поздно. Я проводил Лемке до передней, воротился и увидел, что барон выбрался из кресла и стоит у окна с трубкой, до которой ему тянуться по моим предписаниям было ещё рано, и по лицу его я понял, что спорить об этом он нынче не намерен. — Погоди, Михайло, не уходи к себе, — сказал он, когда я подошёл отобрать трубку. — Постой со стариком. |