Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 54 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Она села в подушках.

— Кто⁈

— Вы сами. — Я кивнул на туалетный столик, где строем стояли коробочки. — Венецианские белила. Их делают из свинца, того самого, из которого льют пули. Вы кладёте его на лицо, кожа его пьёт, и он копится в вас месяц за месяцем. И ломота от него, и живот, и нрав ваш испортил он же. Вас точат не нервы, ваше превосходительство. Вас точит ваша красота.

Она глядела на меня снизу, и фарфоровое её лицо на моих глазах шло живыми пятнами.

— Но… все носят…

— И все хворают, кто больше, кто меньше. Просто никто не глядит в пудреницу.

Лечение я расписал простое и для дамы её круга мучительное. Белила прочь, все до коробочки, и горничной велеть выбросить, не жалея. Лицо мыть, молока пить поболе, принимать серные ванны. И терпение на месяц-другой, покуда тело само выведет отраву. Красоту взамен я предложил честную, из сна, прогулок и собственного румянца.

Уже в дверях я задал вопрос, ради которого, пожалуй, и приезжал.

— Белила эти где куплены, дозвольте узнать?

— В аптеке на Гороховой. — Она пожала плечом. — Мне их доктор посоветовал. Прежний наш, домашний. Он же и от нервов пользовал, покуда не съехал… Красовский, может, слыхали?

Слыхал, и ещё как.

Откланявшись и пожелав ей здоровья, я вышел, унося полсотни рублей и вещь подороже денег.

Красовский советует белила, Функ ими торгует, барыни белятся, горничные растирают, а потом обе несут свои нервы лекарям, и лекаря лечат эти нервы каплями из той же самой аптеки. Круг замкнут и кормит сам себя.

Ещё один их товар, и ещё одна тихая война, которую я, выходит, нынче объявил. А её превосходительство в этой войне окажется получше пушки, уж она-то разнесёт новость по гостиным скорее всякой почты.

До дому я добрался уже затемно, вымотанный до звона в ушах.

В передней стояла тишина, дом спал, и я, сняв и повесив верхнюю одежду, уже шагнул было к лестнице.

И остановился на полушаге.

Что-то держалось в воздухе, едва слышное, тонкое и тёплое, и оно было мне знакомо.

Из тех вещей это было, которые не замечаешь вовсе, покуда они не попадутся во второй раз.

Я стоял посреди тёмной передней, не шевелясь, и слушал этот след всем, чем умею слушать.

А память моя, лекарская, вышколенная, которая держит тысячи запахов и в жизни не спутает камфару с нашатырём, уже поднимала со дна кое-что важное.

И тут я получил ответ на вопрос, который мучил меня долгое время.

Теперь я знаю…

За завтраком я поймал себя на том, что гляжу в чашку дольше, чем требуется, чтобы выпить чай. В голове у меня мелькали мысли о том запахе, что я вчера уловил.

Я размышлял, почему же так вышло. Отчего я так долго блуждал в трёх соснах, а вчера вышел из них за один вздох.

Нюх мой устроен по-лекарски, и аптечные запахи я разбираю за версту, а гниль в ране слышу раньше, чем размотаю повязку. А вот дамские душистости для меня всю жизнь были на одно лицо, что розовая вода, что модные парижские капли, и в прошлой жизни это было предметом шуток.

Гагина душится крепко и постоянно, это её манера, и оттого зимнее письмо я записал на неё, не ища других разгадок.

А Настасья Петровна духами почти не пользуется. Почти, но не совсем. Вчера случился тот редкий вечер, и запах в тёмной передней оказался тем самым, что жил на сложенном листе, который я перечитывал зимой.