Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 33 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Худо, Гаврила. Огонь пошёл. Ногу ниже колена я тебе не оставлю, а жизнь оставить попробую, ежели резать теперь же. Через час буду резать выше. К вечеру не буду вовсе.

Он поглядел в небо, серое, апрельское. И тяжело вздохнул.

— Ниже колена, стало быть… — проговорил он. — На деревяшке ходят люди?

— Ходят. У меня один такой писал бумаги лучше здоровых.

— Тогда режь, лекарь. Только это… — Он замялся. — Ты уж не давай мне орать сильно. Там в санях мальчонка был со мной, из барабанщиков. Напужается.

Готовили мы его так, как было расписано на моей бумаге, и бумага впервые оплатила себя всей ценой. Опий по весу, не на глазок. Ремни. Стол у окна, где свет. Вода горячая в двух котлах, инструмент из кипятка, корпия своя, меченая.

Никитин к правой руке, Фрол в изголовье со счётом вслух. Всё стояло на местах прежде, чем Гаврилу внесли, и оттого самое страшное для больного время, ожидание на столе, съёжилось до трёх минут.

Новая сталь не подвела ни разу, и зажим Шамшева дважды сделал то, на что прежде надобны были чужие руки и калёное железо. Через двадцать минут Гаврила, серый и живой, дышал под моей ладонью ровно. Плетнёв в своём листе вывел время, счёт пульса и расход опия, все три числа, каких не пишет ни один скорбный лист этого века.

* * *

Полдень я встретил на ногах уже вторые сутки подряд и полагал, что худшее позади.

Плетнёв разыскал меня у котлов. Доску он держал перед собой, и по тому, как он её держал, я всё понял раньше слов.

— Родион Трифоныч. Кто?

— Тот… которого вы велели глядеть. — Он сглотнул окончание, ткнул в лист. — Хуже ему.

Этого я приметил ещё в санях, на разгрузке. Его несли как изнурённого поносом, и таких в обозе была половина, а он держался за правый бок и ложился на солому боком, поджав колени. Я тогда велел Плетнёву метить его особо и глядеть каждый час.

Теперь он лежал у стены в гнойной, в той же позе, коленями к животу. Я насчитал ему лет двадцать восемь. Лицо сухое, скулы горят, губы в корке, язык обложен и сух, как тёрка.

— Звать как?

— Тарас, вашбродь. — Голос шёл шёпотом, на выдохе. — Артиллерийского.

— Когда прихватило? Вспоминай в подробностях, Тарас, мне это важнее всего прочего.

— Дык… на пятый день пути. Ввечеру. — Он повёл глазами. — Сперва под ложечкой давило, вроде как объелся. Всю ночь маялся, рвало дважды. А наутро отпустило под ложечкой-то, и село вот сюда. — Он тронул ладонью правый низ живота. — Тут и сидит с той поры. Пятые сутки.

Всё. Больше мне ничего и не требовалось.

Началось у него под ложечкой, за ночь переползло вниз и вправо и там осело, и я эту дорожку знаю наизусть. Рвота вначале и ни разу с тех пор. Пятые сутки жара. Здешний лекарь на такое скажет колику, назначит клистир и припарки, и через неделю Тараса вынесут ногами вперёд.

Я согрел ладонь у себя за пазухой, прежде чем класть её на живот, и повёл слева, издали, подбираясь. Слева мягко. Выше мягко. А в правой подвздошной, под самой ладонью, лежало плотное, горячее, с кулак, и никуда не подавалось, и при первом же нажиме Тарас выгнулся и застонал сквозь зубы. Я отнял руку резко, и он вскрикнул уже громче, чем от нажима.

Значит, брюшина уже в деле. Воспалена.

В моём веке это звалось аппендикулярным абсцессом, и любой фельдшер приёмного покоя узнавал его по трём словам про боль, что переползла из-под ложечки вниз и вправо. Виноват в нём червеобразный отросток слепой кишки, палец длиной, который тут не значит для лекарей ровно ничего и которому имя дадут ещё нескоро.