Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 101 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я сломал печать и вынул лист.

Бумага была плотная, с водяным знаком. Почерк канцелярский, безупречный. Я прочёл первые две строки, и дальше глаза мои пошли сами, а голова осталась на первых двух.

— Ну⁈ — не выдержал барон.

Я стал читать вслух.

Лекарю Мариинской больницы Михаилу Алексеевичу Салтыкову, то есть мне, объявлялось, что Её Императорское Величество Государыня Императрица Мария Фёдоровна изволила включить его в число лиц, приглашённых на летний праздник в Павловске, и что о дне и часе ему будет сообщено особо.

Я опустил лист.

Тишина за столом стояла такая, какой в этом доме ранее не бывало.

Первым на моих глазах ожил барон. Он поднялся из кресла, выпрямился во весь свой полковничий рост, открыл рот, ничего не сказал и сел обратно.

— Мать честная… — проговорил он наконец. — Михайло. Ты понимаешь, что это?

— Понимаю, Пётр Кузьмич. Приглашение на праздник.

— Приглашение на праздник! — Барон хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Он понимает! Дарья Гавриловна, вы слышите? Он понимает!

Дарья Гавриловна нас не слышала. Она крестилась, мелко и быстро, и глаза у неё были мокрые.

А я между тем и правда понимал, и пожалуй, лучше барона, потому что знал эту женщину не только по здешним разговорам, но и по учебникам истории своего века.

Мария Фёдоровна. Вдова императора Павла и мать нынешнего государя — это я знал твёрдо. Хозяйка Павловска, самая влиятельная женщина империи, перед которой сын, сказывали, до сих пор вставал, когда она входила. И она же хозяйка всего того, что здесь называли богоугодными заведениями. Воспитательные дома, приюты, вдовьи дома, больницы.

В том числе больница для бедных на Литейной. Моя Мариинская.

— Она ведь сама по больницам ездит, — негромко сказала Дарья Гавриловна, отняв руку от груди. — Мне сказывали. Сама ходит по палатам, сама в воспитательном доме сирот смотрит, кто как одет и что ест. Другая бы послала, а она сама. Такая государыня, Михайло Алексеевич, второй такой нет.

Вот и весь ответ на вопрос, над которым я ломал голову у Хвостовой.

— Пётр Кузьмич, — сказал я. — Мариинская больница чья?

— Известно чья. Её. Она её и ставила. — Барон осёкся и поглядел на меня. — Погоди… Ты думаешь…

— Я думаю, что ей докладывают о её заведениях. И что кто-то доложил ей о столбцах и о дворе за Рогаткой. Не за красивые глаза меня туда вписали, а за работу. И это, признаться, мне куда приятнее.

— За работу… — Барон покачал головой и вдруг рассмеялся, коротко, счастливо. — Слыхали? Лекаря ко двору за работу зовут. Дожили! При матушке Екатерине я двадцать лет прослужил и ко двору на праздник званым не был ни разу. Ни разу, Михайло! А ты у меня за столом да алебастром пахнешь, и тебе нате. — Он повернулся к сыну. — Сергей! Что стоишь? Чествуй его, он теперь придворная особа!

— Не придворная, Пётр Кузьмич. Лекарская.

Бутурлин шутил, разумеется, не со зла. Просто таков он человек. И именно так он меня хвалит и радуется за меня.

— Ничего, притрёшься. — Барон вдруг посерьёзнел и понизил голос, что случалось с ним не чаще солнечного затмения. — Ты только пойми, Михайло, куда идёшь. Павловск — это не гостиная Хвостовой. Там за каждым словом слушают трое, и всякий из троих доложит своему. Скажешь лишнее, вспомнят через десять лет. Промолчишь, когда надо сказать, тоже вспомнят. Там надобно быть ровно тем, кто ты есть, и ни на волос больше. Лекарь. Умный. Знающий себе цену. Вот и всё.