Онлайн книга «Второй шанс для Лекаря. Том 4»
|
Селиван уставился на деньги. Шестьдесят рублей за его пеструху были ценой двойной, и он это знал не хуже меня. — Корова стоит у тебя, в твоём хлеву, на твоём сене, и за постой я плачу отдельно, — добавил я. — Хворать она будет дней десять, и хворь её людской не страшна вовсе, доярки от неё пузырёк на пальце получают, и только. А как отхворает, я тебе её продам обратно за половину. И всякий в городе будет знать, что корова Селивана с Охты переболела коровьей оспой и что молоко её оттого самое верное. Я тебе о том бумагу дам с печатью больницы. Понял теперь, чем торгуем? Мужик думал долго, шевеля губами. Фрол за моей спиной сопел и всем видом показывал, что он тут ни при чём. — Добро, барин, — сказал наконец Селиван и отворил ворота. В хлеву было тепло, темно и пахло навозом и сеном. Пеструха стояла смирно, Фрол держал её за рога и ворчал себе под нос, что баба его засмеёт, что скотину лечат наоборот и что пост, а они этакое творят. Я вымыл вымя тёплой водой с уксусом, выбрил два места величиной с пятак и сделал ланцетом насечки, неглубокие, в четверть линии, только чтобы вскрыть кожу. В насечки я втёр лимфу, прикрыл чистой тряпицей и обвязал. Руки у меня на морозе после тёплой воды горели, и я тёр их уксусом до боли, до красноты, а после ещё раз, и Фрол глядел на это и молчал. — Всё, — сказал я. — Теперь считаем дни. Нынче двадцать первое. К двадцать восьмому на вымени должна появиться сыпь. Селиван, корову никому не казать, доить в отдельную посуду, молоко эти дни лить вон, за это тоже плачено. Фрол приедет через день глядеть. Обратно мы ехали в сумерках. Я сидел в санях, глядел на свои руки, красные от уксуса, и думал о том, что сделал. Семь дней. Через семь дней я узнаю, объездила корова заразу или нет. И узнаю это единственным способом, который у меня есть, привив её содержимое себе в плечо. В моём веке за один нынешний день у меня отняли бы диплом, а следом, пожалуй, и свободу. И правильно бы сделали. А здесь у меня нет ни другого пути, ни времени искать его, потому что в баньке лежит Гущин, по городу ходит слух, и где-то в ящике лежит донос, которому вот-вот дадут ход. * * * У больничных ворот в сумерках стояли чужие сани, и от них мне навстречу шагнул человек. Я узнал его не сразу, и когда узнал, у меня сердце пропустило пару ударов. Лемке. Без шапки, шуба расстёгнута, воротник рубахи разодран у горла. Он шёл ко мне через двор нетвёрдо, боком, как ходят пьяные, только таковым он не был. Лицо его в сумерках было серым, на лбу, в этакий мороз, стояла испарина, и правая рука всё лезла к грудине и тёрла её, комкая рубаху. Плохо. Очень плохо. Это я увидел раньше, чем успел подумать. — Адам Васильевич! — Герр Салтыков… — Он ухватил меня за рукав, и пальцы у него тряслись. — Я к вам… я сам… Я знаю, понимаете, я знаю… — Стойте. Молчите. Дышите. — Нет, вы слушайте! — Он дёрнул меня к себе с силой, какой я в нём не знал, и заговорил, заикаясь и глотая слова. — Я понял, Михаил Алексеевич. Я понял, как они узнали наш рецепт… Я, старый дурак, я сам… Глаза его ушли вверх, под лоб. Пальцы на моём рукаве разжались. И Лемке повалился мне на руки, хватаясь за грудь. |