Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 98 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Ладно, барин, — буркнул он. — Пойдём. Только листок этот вели прочесть всё одно.

* * *

К Лемке я попал в тот же день, после полудня, и попал по радостному делу. С утра прибежал его веснушчатый подмастерье, весь в снегу, и выпалил с порога, что Адам Васильевич просит быть непременно и что «оно готово».

Посреди двора аптеки, на перекладенной печи, сидел куб. Не тот, сорокавёдерный, о котором мы мечтали с осени и который нынче стоял краденым за Рогаткой. Этот был меньше, вёдер на восемнадцать, и бока его шли заплатами, ряд за рядом, как тулуп у бедняка. Мироныч склепал его из двух битых туш, что мы привезли из-под Шлиссельбурга, свёл в одно целое, прошёл швы, согнал старую свинцовую полуду и навёл внутри новую, оловянную, светлую.

— Во! — Старик хлопнул куб по боку, и медь отозвалась гулко и чисто. — Из двух покойников одного живого собрал. Заплата на заплате, красоты никакой, зато швы я лудил сам, и за всякий шов отвечаю головой. Варите в нём хоть щи, хоть свою хину.

Лемке ходил вокруг печи с грифельной доской, и я давно не видал его таким счастливым. Так счастливы бывают немцы, у которых сошёлся счёт.

— Восемнадцать вёдер, герр Салтыков! — Он показывал мне доску, и мел крошился у него в пальцах. — Против моей колбы это выход вдесятеро! Кора лежит, спирт куплен, известь есть. Затопим нынче же, к завтрему пойдёт первая закладка. Пусть их сорок вёдер стоят за Рогаткой хоть до лета. Покуда они там печь кладут да люд собирают, мы с вами первыми выйдем с товаром, и всякий аптекарь в городе будет знать, чей хинин был раньше.

— Затапливайте, Адам Васильевич. — Я глядел на заплатанный куб, и он нравился мне сильнее любого нового. — Мелкими закладками, без геройства. Нам нынче не пуды нужны. Нам нужно быть первыми.

— Первыми и будем!

Тут Адам Васильевич засмеялся, закашлялся на морозном воздухе и потёр грудь ладонью. Я пригляделся к нему внимательнее. Он отмахнулся, душно, мол, у печи, и снова взялся за доску. Я списал это на печь и на радость.

Про Готье, к слову, вестей не было никаких. Бутурлинские старики пошли по городу второй день, и барон слал мне записки с одним и тем же словом. Ищем.

* * *

На Охту мы выехали в четвёртом часу, я и Фрол, и в ногах у меня стояла корзинка, а в корзинке, обложенная снегом, ехала склянка.

Лимфу я взял поутру, как уговорено, при Робеке. Гущин к этому дню горел уже тише, сыпь его отцветала, но на скуле и на лбу ещё сидели молодые пузырьки, поздние, чистые, не тронутые нагноением. Из такого и надо брать. Старый пузырёк весь в гною, в нём кроме заразы живёт дрянь, которой я и названия здесь дать не могу.

Молодой же чист. Я вскрыл его ланцетом у самого основания, набрал прозрачной лимфы в стеклянную трубочку, запаял воском оба конца и уложил в склянку. Робек стоял рядом и писал в тетрадь. Лицо у него при этом было такое, словно писал он мне подорожную в ад.

Хозяин коровы, охтинский мужик Селиван, встретил нас у хлева и загородил собой ворота.

— Не дам, — сказал он ещё до того, как я открыл рот. — Слыхал я, чего ты удумал, барин. Фролка проболтался. Скотину мою поганить оспой не дам. Мне её опосля доить. Мне молоко возить в город. Кто у меня его возьмёт, с оспенной-то коровы?

— Возьмут лучше прежнего, — ответил я. — Слушай счёт, Селиван. Корову я у тебя покупаю. Вот деньги, при Фроле отдаю, шестьдесят рублей.