Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 3 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

А под ними лежал конверт, от которого у меня разом пропал сон.

Рука была твёрдая, немолодая, с нажимом. Майор Бессонов. Захар Лукич, из которого я в августе доставал очаковскую пулю и которому писал о Ефиме Скопине.

Он тогда обещал пристроить сына процентщика. И отписался, что обещание сдержал, но подробностей я тогда не получил.

Зато дошли они сейчас.

Писано было в ноябре, числа я не нашёл, но по всему выходило, что письмо ушло до всякой беды, когда армия ещё шла вперёд и город ждал викторию.

'…а об Ефиме вашем не тревожьтесь, дело сделано. Определён при госпитальной части, к бумагам и счёту, как вы и просили. Свёл я его туда через нашего человека, о коем говорил вам летом. Человек этот нынче в отъезде по военной надобности, при армии состоит, по врачебной части главный. Как кампания кончится и судьба нас сведёт, заговорю о вас непременно, да и говорил уже. Показывал ему при случае и трубку вашу, и листки печатные. Он поглядел и спросил, кто делает. Я сказал, молодой лекарь в Петербурге, из дворян. Он ничего не ответил, а у него это, я вам скажу, дорогого стоит, он пустого не хвалит и болтунов гоняет, как зайцев.

Совет вам мой, Михайло Алексеич, наперёд. Как воротится он, к нему являться надобно не со словами. Слов он за жизнь наслушался. К нему являются с делом на бумаге, с числами. Ничему иному он не верит.

Засим остаюсь…'

Я отложил письмо и долго сидел, глядя на свечу.

Главный по врачебной части при армии. Имени Бессонов не написал, у военных это в крови, лишнего на бумагу не класть. Только мне имя и не требовалось. Я знал его из другого века, из учебников по истории медицины, которые читал студентом.

Яков Васильевич Виллие. Шотландец на русской службе, лейб-хирург государя. Человек, который в моём веке глядел с портрета в актовом зале академии, потому что академию эту он и построит, и сорок лет будет держать в кулаке всю военную медицину империи. Хирург, каких мало, организатор, каких вовсе не бывает. Сухой, дотошный, помешанный на порядке и отчётности, шарлатанов гнал взашей, невзирая на чины. При Аустерлице он был там, на поле, и резал под ядрами.

Вот, значит, с кем меня хотел познакомиться Бессонов. Проклятье… Я и подумать не мог, что через одного пациента смогу связаться с одним из самых важных лекарей этой эпохи!

И тут до меня дошло то, от чего я поднялся и заходил по комнате.

Письмо писано в ноябре. Бессонов не знал и знать не мог, чем кончится кампания. А я знал. Кампания кончена, и кончена разгромом, и государь воротился в столицу ещё до Рождества, об этом гудел весь город. А лейб-хирург при государе состоит неотлучно, на то он и лейб-хирург.

Выходит, Виллие не в Моравии. Виллие здесь. В Петербурге, в получасе езды от меня, и, надо думать, уже разбирает дела своего ведомства. А дела его ведомства нынче ночью скрипят полозьями к нашей заставе. Обозы с обмороженными и есть его дело, его отчёт за кампанию и его головная боль.

Полгода мне обещали этого человека. И вот он в городе, а у меня… а что у меня? Рассказы. Трубка, листки, склянка хинина. Слов он наслушался, пишет Бессонов. Числам верит, боле ничему.

Я остановился у стола и поглядел на свои прикидки к завтрашнему дню. Койки, полы, солома, кипяток. И задача моя на завтра перевернулась у меня на глазах, как переворачиваются песочные часы.